Глава 11. Дневник

Серая мгла Т-4 встретила их не тишиной, а её противоположностью — низким, вибрирующим гулом, сотканным из множества звуков, которые, наслаиваясь друг на друга, создавали симфонию умирающего, но всё ещё живого города. Где-то далеко, на самой границе слышимости, ухали тяжёлые пневматические молоты на разборке остовов старых грузовых кораблей, выброшенных на берег подземного озера ещё во времена Коллапса. Им вторил надрывный, полный механической боли вой сервоприводов гигантских портовых кранов, которые, повинуясь заложенной столетия назад программе, всё ещё пытались передвигать несуществующие грузы. Ближе, буквально в соседнем квартале, хрипло и надсадно лаяла собака-мутант — огромная, облезлая тварь с непропорционально большой головой и светящимися в темноте бельмами глаз. Ей отвечал человеческий крик, полный не боли или ужаса, а какой-то бытовой, усталой, почти ритуальной злобы — так кричат люди, для которых агрессия стала единственным способом коммуникации с миром.

Лекс и Моль стояли, прижавшись к ржавой, покрытой многолетними подтёками и наслоениями краски стене бывшего трамвайного депо. Они втягивали в себя этот воздух, словно измученные жаждой путники, добравшиеся до источника. После стерильной, давящей на барабанные перепонки тишины Чрева Т-3, после космического, всепоглощающего безмолвия насосной станции, где обитали Молчаливые — эти студенистые, непостижимые существа, живущие по законам иной физики, — даже эта какофония, эта симфония распада и агрессии, казалась глотком живительной влаги. Грязной, искалеченной, агонизирующей в конвульсиях, но — жизни. Настоящей, пульсирующей, непредсказуемой жизни, в которой были свои правила и свои, пусть и извращённые, формы.

Однако почти сразу же, словно в насмешку над этой иллюзией безопасности, органы чувств Лекса, заточенные сотнями смертей и возрождений на малейшие признаки опасности, на неуловимые флюиды угрозы, забили тревогу. Его метка на запястье, та самая тонкая полоска под кожей, которая была его идентификатором, его паспортом и его проклятием, обычно пульсировавшая ровным, едва заметным, почти убаюкивающим теплом, вдруг словно ожила. Она не жгла, нет. Огонь Алого Круга, сигнализирующий о начале очередного цикла охоты, погас много дней назад. Сейчас она транслировала иное. Слабый, но непрерывный, назойливый сигнал, похожий на писк комара над ухом в ночной тишине. Глобальное оповещение, та самая алая строка, объявившая его Вечной Целью и назначившая за его голову награду в сто уровней, продолжало действовать с неумолимостью хорошо отлаженного механизма. Координаты его местоположения обновлялись каждый час и транслировались в общий канал. И сейчас он чувствовал это обновление почти физически — не как информацию на интерфейсе, а как натяжение тысяч, десятков тысяч невидимых, эфемерных нитей, привязанных к его метке. Эти нити, дрожа и вибрируя, тянулись от него во все стороны, указывая на него всему огромному, голодному, жестокому Котловану. Он был маяком во тьме. Светочем, на который летели мотыльки-убийцы.

— Они знают, где мы, — прошептала Моль, заметив, как он машинально, уже в который раз за последний час, потирает запястье. Её единственный глаз, воспалённый, красный, слезящийся после долгого, изнурительного пути под землёй, через едкие испарения и клубы спор, беспокойно сканировал окрестности. Она, казалось, вросла в эту среду за несколько минут, слилась с ржавчиной, грязью и битым кирпичом, стала её неотъемлемой частью, ещё одной тенью среди руин. Её способность к мимикрии, выработанная годами жизни в тесных, опасных лазах шахт Гремлинс Хоул, поражала.

— Знают примерно, — поправил Лекс, хотя в глубине души, в том тёмном, потаённом уголке, где ещё теплился уголёк страха, был уверен, что «примерно» вскоре, с каждой минутой, превратится в «точно». — Каждый час — новые координаты. Сигнал уходит в эфир. Нужно уходить с открытого места. Срочно. Пока сюда не стянулись все шакалы округи.

Он развернул перед собой потрёпанную, ламинированную карту Т-4, купленную ещё Вексом, старым алхимиком, за бесценок у одного слепого картографа-мутанта в Т-5. Карта была неточной, полной зияющих белых пятен, обозначенных как «неразведанная зона», и пометок, сделанных корявым, прыгающим почерком, вроде «здесь живут крикуны — не ходить, если дорога жизнь» или «аномалия "стеклянный дождь" — активно в сезон бурь». Но всё же лучше, чем ничего. Т-4, в отличие от хаотичного, лабиринтообразного, словно выросшего из отходов Т-3, был спланирован ещё в довоенные времена, когда существовали такие понятия, как «архитектура» и «градостроительство». Здесь были широкие, хотя и изрытые глубокими воронками от взрывов, заваленные остовами сгоревшей техники проспекты, длинные, геометрически правильные, похожие на гигантские соты кварталы жилых корпусов, превратившихся в вертикальные кладбища, и, что было самым важным для них сейчас, — развитая, разветвлённая сеть подземных коммуникаций. Не такие глубокие, таинственные и чуждые, как «Путь вниз», не такие жуткие, как обиталище Молчаливых, но всё же надёжное укрытие от вездесущих глаз, камер наблюдения и сканеров охотников.

— Сюда, — Лекс ткнул грязным, с обломанным ногтем пальцем в точку на карте, помеченную выцветшим символом и надписью: «Старая штольня метростроя. Затоплена. Опасно. Возможны обвалы». — Если верить карте, а картам в Котловане лучше верить с оглядкой, она соединяется с магистральным дренажным коллектором, который ведёт строго на север, к самой границе с Т-5. Там, у границы, есть старая насосная станция. От неё рукой подать до явочной квартиры Вэйл. Там нас не должны ждать.

— «Не должны», — эхом повторила Моль, и в её голосе прозвучала вся горечь и скепсис человека, который привык, что «должное» и «реальное» в Котловане — это две параллельные вселенные, пересекающиеся только в момент чьей-то смерти. — Красивое слово. Успокаивающее. Жаль только, что в нашем дерьмовом мире оно ничего не значит. Никто никому ничего не должен. Кроме смерти. И ту ещё нужно заслужить или выпросить.

Они двинулись вдоль стены депо, стараясь не выходить на открытые, хорошо просматриваемые участки, где могли быть установлены камеры или где их могли заметить случайные свидетели. Улицы Т-4 разительно, до головокружения, отличались от того, что Лекс видел раньше за свои сто сорок семь циклов. Здесь не было удушающей, клаустрофобной тесноты трущоб Т-9, где люди ютились в ржавых грузовых контейнерах, установленных друг на друга, и в картонных коробках, пропитанных сыростью и мочой. Здесь было пространство. Огромные, пугающие, мёртвые, продуваемые всеми ветрами пространства между остовами некогда величественных, а теперь мрачных, как надгробия, зданий. Многие из них носили на себе следы давних, ожесточённых боёв, которые, казалось, шли здесь десятилетиями, не затихая ни на миг: оплавленные, остекленевшие кратеры от мощных плазменных разрядов, глубокие, рваные борозды на бетоне, оставленные когтями тяжёлых штурмовых мутантов, выбитые взрывной волной, зияющие пустыми глазницами окна верхних этажей. Кое-где среди этих руин виднелись робкие, почти стыдливые признаки жизни: тонкая струйка сизого дыма, поднимающаяся из вентиляционной шахты подвала, едва различимая тень, метнувшаяся от одного остова техники к другому, груда относительно свежих, ещё не успевших пожелтеть и рассыпаться в прах, человеческих и звериных костей у ржавой сточной решётки. Но всё это было каким-то приглушённым, затаившимся, словно придавленным невидимой, но ощутимой плитой. Словно местные обитатели — люди, мутанты, полукровки — чувствовали своим древним, звериным чутьём, что в их сектор вошло что-то новое, чуждое и несоизмеримо более опасное, чем всё, с чем они сталкивались ранее, и предпочли затаиться, переждать бурю в своих глубоких, тёмных норах.

Лекс их понимал. Он и сам был этой бурей. Вернее, её эпицентром. Он нёс с собой хаос, смерть и безумие, привлекая их, словно громоотвод. И единственным способом выжить для всех остальных было держаться от него как можно дальше.

Старая штольня метростроя нашлась на удивление быстро — огромный, зияющий чернотой, словно беззубый рот древнего великана, провал в основании рукотворного холма из строительного мусора, поросшего жёстким, колючим, цепляющимся за одежду кустарником-мутантом с мелкими, ядовито-фиолетовыми ягодами. Вход был частично завален многотонными ржавыми бетонными плитами, покорёженной, ощетинившейся во все стороны арматурой и грудами слежавшегося, спекшегося в единую массу щебня. Но для человека, привыкшего пролезать в самые узкие, непредставимые для обычного существа щели, для человека, чьё тело, изменённое ускоренным метаболизмом, было гибким и жилистым, это не было серьёзной преградой. Лекс пропустил Моль вперёд — её маленькое, искалеченное тело было идеально приспособлено для таких лазов, — а сам задержался на несколько секунд, бросив последний, прощальный взгляд на бесконечно серое, низкое, давящее небо Т-4. Где-то там, в этом лабиринте из бетона, ржавой стали и человеческого отчаяния, уже рыскали охотники, ведомые неумолимым, как сама судьба, сигналом его метки. Они шли по его следу, словно гончие по запаху крови. И где-то там, впереди или позади, возможно, уже стоял, ожидая своего часа, тот, кого он боялся и жаждал встретить больше всего. Палач.

Он нырнул в спасительную, всепоглощающую темноту штольни, и мир звуков и серого света исчез, сменившись давящей тишиной и запахом вековой сырости.

Воздух здесь был совершенно иным. Не таким влажным, гнилостным и тошнотворным, как в коллекторах Т-3, где каждый вдох казался глотком разлагающейся органики. Здесь он был сухим, спёртым, пыльным, с отчётливым, резким запахом мелкой каменной крошки, въевшейся ржавчины, старого машинного масла и чего-то ещё — сладковатого, приторного, тошнотворного, вызывающего на подсознательном уровне смутную, необъяснимую тревогу. Словно где-то глубоко внутри, в самом сердце этого каменного лабиринта, медленно, десятилетиями, разлагалось что-то огромное, органическое, некогда бывшее живым. Свет их налобных фонарей, тусклый и жёлтый, с трудом пробивал густой, почти осязаемый мрак, выхватывая из него детали: стены, облицованные старым, местами потрескавшимся, местами полностью осыпавшимся кафелем грязно-белого цвета, и ржавые, покорёженные рельсы узкоколейки, уходящие вниз, в самую глубину, в самое сердце земли, словно в преисподнюю. Штольня, судя по качеству отделки и остаткам инженерных коммуникаций, была построена на совесть, с расчётом на века, но неумолимое время, отсутствие ухода и постоянные тектонические подвижки сделали своё губительное дело — свод во многих местах угрожающе просел, покрылся сетью глубоких, зияющих трещин, обещая в любой момент обрушиться и похоронить под собой всё живое, а пол был усеян острыми обломками бетона, осыпавшейся плиткой и кусками ржавого железа.

Они шли в полной, звенящей тишине, нарушаемой лишь хрустом крошки под ногами, эхом отдающимся от стен, и далёким, монотонным, гипнотическим звуком падающих где-то в глубине туннеля капель воды — «кап... кап... кап...». Моль двигалась впереди, её сгорбленная, угловатая фигура, словно созданная самой природой для таких вот узких, тёмных, извилистых лабиринтов, скользила в полумраке с грацией призрака. Она, казалось, обладала врождённым эхолокатором, чувствуя пустоты, скрытые полости и опасные, готовые обрушиться участки, безошибочно выбирая единственно верный, безопасный путь среди этого хаоса из камня и металла. Лекс, следуя за ней, невольно сравнивал её с Вэйл. Та была клинком — острым, точным, смертоносным, но требующим твёрдой руки. Моль была корнем — уродливым, искорёженным, но невероятно цепким и живучим, прорастающим сквозь любой камень.

— Ржавый, — вдруг позвала она, резко остановившись и направив узкий луч своего фонаря в боковой, едва заметный ход, заваленный почти до самого свода огромными глыбами бетона и искореженной арматурой. — Смотри. Там что-то есть. Не камень. Не железо.

Лекс подошёл ближе, стараясь ступать как можно тише. За монолитным, казалось бы, завалом, в узкой, неправильной формы щели между двумя многотонными бетонными плитами, виднелось что-то белое, неестественно ровное и гладкое на фоне грубого, шершавого камня и ржавого, слоящегося металла. Он пригляделся, напрягая зрение, приспособленное к полумраку. Это была кость. Человеческая берцовая кость, почти полностью, до блеска, очищенная от плоти, словно над ней поработали тысячи крошечных жуков-падальщиков или само время, этот величайший скульптор, обглодало её до основания. И она лежала не одна. За ней, в манящей и пугающей глубине завала, в хаосе камней и арматуры, угадывались очертания целого человеческого скелета, словно вмурованного, вплавленного в эту каменную пробку, как насекомое в янтаре.

— Пройти здесь не получится, — констатировала Моль, её голос звучал ровно, без тени страха или брезгливости. — Разве что разобрать завал. Но это шумно, пыльно и долго. И неизвестно, что держат эти кости. Может, они — единственное, что не даёт всему этому рухнуть нам на головы.

Лекс уже собирался согласиться, развернуться и идти дальше по основному туннелю, искать более безопасный обходной путь, когда луч его фонаря, скользнув по завалу, выхватил из цепкой темноты, рядом с костлявой, скрюченной в предсмертной агонии рукой, нечто прямоугольное, инородное. Это был небольшой, плоский предмет, бережно, словно величайшую драгоценность, обмотанный истлевшей, покрытой пятнами серой и чёрной плесени тканью. Что-то заставило его замереть на месте, затаить дыхание. Не праздное любопытство — это чувство, как и многие другие, было почти полностью атрофировано, выжжено сотнями смертей. Скорее, это был холодный, почти клинический профессиональный интерес выживальщика, человека, который привык извлекать пользу из всего, даже из смерти. Любая вещь, любой артефакт, сохранившийся в таком гиблом, богом забытом месте, мог оказаться невероятно полезным. Или смертельно опасным. Третьего, как правило, не дано.

— Подожди, — сказал он, опускаясь на корточки перед узкой, манящей и пугающей щелью.

Осторожно, стараясь не потревожить хрупкие, готовые рассыпаться в прах кости и, главное, не вызвать смещения бетонных плит и катастрофического обвала, он медленно, миллиметр за миллиметром, просунул руку в щель и кончиками пальцев коснулся предмета. Ветхая, истлевшая ткань, в которую он был завёрнут, мгновенно рассыпалась в мелкую, невесомую пыль от малейшего прикосновения, и под ней, словно сбросив старую, изношенную кожу, оказался... блокнот. Не электронный планшет с потухшим экраном, не стандартный чип памяти, которые использовали в административных ядрах, а самый настоящий, архаичный, из другого времени бумажный блокнот в потрёпанном, но всё ещё удивительно крепком, добротном кожаном переплёте тёмно-коричневого цвета. Страницы, испещрённые неровными строчками, были жёлтыми, ломкими, хрупкими, как крылья мёртвой бабочки, но, казалось, каким-то чудом, вопреки всем законам физики и химии, избежали губительного воздействия вечной сырости подземелья. Лекс, затаив дыхание, чувствуя себя святотатцем, медленно, страницу за страницей, стараясь не повредить драгоценную находку, вытянул блокнот из щели.

Это был дневник. Личный, рукописный дневник человека, жившего и умершего здесь задолго до него.

Он сел прямо на холодный, покрытый слоем вековой пыли бетонный пол, прислонившись ноющей спиной к такой же холодной, шершавой стене, и, направив узкий, сфокусированный луч своего фонаря на первую, пожелтевшую страницу, начал читать. Моль, почувствовав важность, почти сакральность момента, молча стояла рядом на страже, водя лучом своего фонаря по стенам, полу и своду туннеля и напряжённо вслушиваясь в гулкую, звенящую тишину подземелья, готовая в любой момент предупредить об опасности.

Почерк был неровным, прыгающим, словно кардиограмма умирающего, но, несмотря на это, вполне разборчивым. Автор, кем бы он ни был, явно торопился, но при этом старался писать аккуратно, выводить буквы, словно хотел оставить после себя нечто, что сможет прочитать и понять кто-то другой. Первая запись, как это часто бывает в таких документах, не была датирована.

«Я не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как я спустился в эту проклятую дыру. Здесь, внизу, в этом царстве вечной ночи, нет ни дня, ни ночи, ни утра, ни вечера. Только бесконечная, всепоглощающая, давящая на глаза и уши темнота и этот низкий, утробный, неумолчный гул, который, кажется, проникает прямо в кости, в мозг, в самую душу. Я спускался сюда, в это чрево земли, чтобы спрятаться, чтобы переждать свой Алый Круг. Думал, глупец, что здесь, в этих древних, забытых всеми катакомбах, будет безопасно. Что толща земли и бетона скроет меня от вездесущих глаз Системы и её верных псов — охотников. Ошибался. Жестоко, фатально ошибался. Здесь, внизу, оказалось неизмеримо хуже. Наверху, под этим серым, вечно плачущим небом, тебя могут просто убить — быстро, возможно, даже безболезненно. Здесь... здесь ты умираешь медленно, мучительно, день за днём, час за часом, сходя с ума от этой гнетущей, абсолютной тишины и тошнотворного, липкого запаха собственного, животного страха».

Лекс перевернул хрупкую, грозящую рассыпаться страницу. Следующая запись была более пространной, написанной, судя по нажиму пера, в состоянии крайнего нервного возбуждения.