Следующей персоной, о которой я бы хотел рассказать, была психолог Екатерина Опекунцева. На несколько лет старше меня, невысокого роста, стройная – даже немного худощавая; одетая в чёрную кожанку и чёрные полиэстеровые брюки; с большими светло-карими глазами. Я принялся слушать её разговоры с собравшимися – и понял, что она пошла в психологи вовсе не из-за какого-нибудь врождённого дара. Катя не «пошла» в психологи – она туда «бежала»! Бежала от своих комплексов, душевных переживаний и ощущения, что её не будут любить, если она не заработает эту любовь своей помощью другим. В разговоре с малознакомыми людьми Опекунцева много раз упомянула свои «идеальные отношения с мужем» и также дала понять, как «хорошо она разбирается в этой теме в принципе». Предложения «если что, прийти к ней на консультацию» получили все – в том числе и я. В принципе, я допускал, что у нас будет с ней консультация, – однако психологом в этом случае видел, скорее, себя. Да, единственным, кого Опекунцева не пригласила к себе на сеанс, был сам именинник. Но она просто не могла не чувствовать его внутреннюю мощь…

Между прочим, когда-то стихотворение Кате посвятил… сам Звонимиров. Тогда Опекунцева ещё даже представить себе не могла, на что был способен Иван. И – по привычке – разобиделась на него из-за того, что он «не был благодарен ей за её желание помочь». Звонимиров показал мне однажды это своё послание Кате… и даже разрешил включить его в мою книгу, если она в итоге будет написана.

Подруга давняя моя,

Что с моего двора родного,

Обиду держит на меня

В который раз уж… Мне не ново.

Она старалась помогать

В тех трудных для меня моментах. Но втайне продолжала ждать

Похвал и всяких комплиментов.

Хвалить и вправду тяжело,

Когда о том безмолвно просят.

Такая похвала – во зло,

Она гордыню превозносит.

Я так любил её, как мог —

Как человека, как сестрёнку,

Но дружбы я не уберёг,

И порвалось, где было тонко.

Помощница, прости меня,

Доколе если не простила.

Боюсь, что гордости огня

Смиреньем ты не угасила.

Ты ПОЛЮБИ уже себя

И не завись от одобренья,

А я, поверь, люблю тебя —

Так просто и без объясненья!

Самым возрастным гостем Звонимирова – и последним, о ком я хочу рассказать подробно – был сорокапятилетний Антон Москвин, директор гуманитарного института. Ростом примерно с Приличного, полный, с зелёными глазами; одетый в просторные серые джинсы и бледно-зелёный свитер. Общаясь с гостями, Москвин как-то автоматически смеялся, очевидно, считая, что ситуация к тому располагала. Однако в его достаточно безразличных – как правило – глазах временами читалась глубокая тоска.

Семнадцатое августа

На допросе у Гараниной

– Дмитрий, что, на ваш взгляд, связывало всю эту разношёрстную компанию? – с каким-то будто бы даже личным интересом спросила меня Гаранина.

– Я уверен, что они все надеялись, что Звонимиров сумеет разрешить их проблемы, – ответил я следовательнице, теребя рукав своего тёмно-синего свитера. – Это читалось даже в Опекунцевой. Ей самой было очень сложно признаться, что у неё не всё хорошо в жизни. И в личной жизни в том числе. Но она надеялась, что найдётся кто-то, кто сумеет её понять… и оказать ей психологическую помощь в самый нужный момент.

В ту минуту я внутренне ликовал. По изменившемуся – буквально на какие-то мгновения – выражению глаз Гараниной я увидел, что сумел задеть нужные струны в ней самой. Это была одна из настоящих причин, почему я был здесь, в допросной – хотя причина формальная была совершенно иной.

– Расскажите про Москвина, – вернувшись в относительное внутреннее равновесие, сказала Гаранина. – Он тоже состоял в вашей группировке?

Что ж, про Москвина я мог ей рассказывать. В жизни Антона Максимовича намечалась большая неприятность. По главной заботе последних лет его жизни – гуманитарному институту, который Москвин возглавлял, – был нанесён фатальный удар: у него была отозвана лицензия. Конечно, Антон отчётливо видел тенденции последних десятилетий – что в образовании, что в цивилизации вообще. «Точные», левополушарные дисциплины безпощадно вытесняли правополушарные гуманитарные. И причины этого Москвин также прекрасно понимал. Человек с развитым правым полушарием, умеющий чувствовать и понимать без слов, был негласно объявлен врагом современной технократической цивилизации. Тот же двуногий житель Земли, у кого правое полушарие «благополучно» атрофировалось, имел возможность «безбедно» стать винтиком в этой громадной технократической постройке.

Шестое августа

День рождения Звонимирова

Иван сказал, что постарается помочь Антону Максимовичу. Однако, как сказал Звонимиров, это было невозможно без участия самого Москвина. Пока что директор института ждал от потенциального спасителя дальнейших инструкций… и делал вид, что на вечеринке ему было весело.

– А где же музыка? – спросил в какой-то момент уже изрядно подвыпивший Успехов. – Ваня, пусть сюда принесут гитару! Я спою для вас всех!

Приличный немного ехидно улыбнулся. И каким-то образом я почувствовал, что и ему было здесь не радостно. Он как будто бы уже устал от всего этого шума, веселья, вспышек фотоаппаратов, автографов и… вторжений в его внутреннее пространство. Наверное, его сердцу хотелось бы от всего этого бежать. Душа его, похоже, уже изголодалось по исцеляющему светлому безмолвию…

«Куда же убежал ты?» – вспомнились мне мои любимые строки, о которых мне ещё предстоит написать позже.

И в этот момент в зал действительно вошёл человек с гитарой, – а также Оля Римская. Но сперва я расскажу о «гитаристе». Его звали Виктор Правин. Он был моим ровесником, и мы пересекались с ним в университете, когда я учился на лингвиста, а он – на биолога. Виктор был полноват и коренаст, с собранными в хвост длинными коричневыми волосами; одет он был в синие просторные джинсы и сине-голубую клетчатую рубашку с закатанными по локоть рукавами. Полагаю, что без протежирования Ивана он бы ни за что не прошёл ни один клубный фейсконтроль. К слову, во всей этой обстановке Правин себя чувствовал крайне неловко. Я понимал, что ему была глубоко отвратительна сама атмосфера людских скопищ, – а клубных тем паче. Однако надо отдать ему должное: Виктор сумел отодвинуть личные эмоции на задний план – и пришёл поздравить своего друга Ивана с днём рождения. Да ещё как поздравить…

В этот же вечер я впервые увидел и Олю Римскую. Ростом чуть ниже Правина, примерно метр семьдесят; с голубыми глазами навыкате и длинными распущенными тёмно-русыми волосами почти до пояса. Одета она была как-то по-пацански: широкие джинсы, не позволявшие оценить безупречную форму её ног; серая футболка, туго обтягивающая упругую грудь; чересчур просторная чёрно-зелёная клетчатая рубаха и кроссовки. В глазах Римской я разглядел готовность сражаться – иначе выразиться не могу. Очевидно, когда-то её воля была жестоко подавлена – и сейчас она жаждала реванша. И ведь не так давно мы были так близки к этому самому реваншу… Но я опять забегаю вперёд.

– Прости, Юрий, но сейчас для вас сыграет Виктор, – сказал Звонимиров Успехову, уже приготовившемуся «звездить».

– Ладно, Витюха, жги! – крикнул уже сильно пьяный диджей, скрывая за своим балагурством вновь нахлынувшую тоску.

В следственном изоляторе, где я в скором времени очутился, я написал про Успехова следующие строки:

Считаешь ты, что жизнь пуста,

Когда успехов нет, признанья…

И славы жаждешь неспроста:

Так одиноко без вниманья…

Но, друг, прошу, услышь меня: Любовью от толпы не веет.

Тепло сердечного огня

Лишь изнутри тебя согреет.

Так разожги огонь в СЕБЕ,

Даря любовь, не жди ответа.

Не пустота живёт в тебе,

А сам ты – целая планета!

А станет грустно – погрусти,

Порадуйся любой погоде.

И не должно всегда везти —

Как кроет буря мглой в природе.

И Правин, присев на стоявший у концов П-образного дивана стул, приготовился играть. Оля Римская расположилась справа от меня на свободном месте дивана. Девушка-хакер сдержанно улыбнулась мне; я же ответил привычной для меня задумчиво-кислой улыбкой. Да уж, веселье и проявления радости точно не были моим коньком. И в тот момент Правин принялся играть на своей акустической гитаре.

Я не слышал прежде ничего подобного. Это словно был некий язык, а не просто музыка. Я осознавал, что эта прекрасная безсловесная мелодия не уместилась бы ни в какие слова – даже в самые добрые и возвышенные. Эта музыка была самим чувством, самой Жизнью, самой Любовью. О такой Любви мечтает каждый человек – о Любви всепринимающей, всепрощающей и всепонимающей.

Мне показалось, что Успехов заплакал. Опекунцева сидела задумчивой. Даже глаза Москвина не показались мне в ту минуту безразличными. Лицо Правина оставалось, как и прежде, суровым. Оля Римская улыбнулась мне более открыто… И даже я наконец-то сумел улыбнуться от души. Затем я, Ольга и Виктор взглянули на неизменно ясное лицо нашего именинника. Мы поняли, что нам многое предстоит обсудить. В том числе и то, почему я оказался в итоге не там, где планировал, а в допросной перед Ниной. Хотя, как я и сказал в самом начале, я до сих пор ни о чём не жалею. Я просто хочу верить, что мои друзья до сих пор живы…

Когда гости разошлись, Иван сказал мне, что ждёт меня завтра к себе в «штаб» – и скинул мне в сообщении адрес. Мне же он сказал прочитать один фрагмент из книги Петра Успенского «В поисках чудесного» – о духовном учителе Гурджиеве. Это должно было ускорить моё понимание того, что мы вскоре намеревались сделать. Да, от наших действий вскоре содрогнулся весь город… И ещё одно заявление Ивана по-настоящему поразило меня. Он сказал, что «соавторы музыки, которую я только что слышал – Хозяин и Мать»!

Я молчаливо попрощался с суровым Правиным, без особых проблем улыбнулся Ольге и крепко пожал руку Ивану.

Приехав домой, я прочитал рекомендованный Звонимировым фрагмент. Там говорилось о том, что существует два вида искусства – «субъективное» и «объективное». Принципиальная разница между ними заключалась вот в чём. В объективном искусстве автор создавал своё произведение при понимании устройства Мироздания – со знанием основных заключённых в нём интервалов и пропорций. Это могло быть выражено и в звуке, и в цвете, и в физической пропорции – например, при возведении архитектурных сооружений. Поэтому «объективное» произведение искусства производило на людей именно то впечатление, которого автор и добивался. Что же касается искусства «субъективного», то здесь всё создавалось «вслепую». Иногда автор мог случайно уловить нужную пропорцию или интервал, – и тогда его работу могли заметить. Она даже могла стать, что называется, «хитом». Однако «субъективное» произведение почти всегда производило на людей разное впечатление – в зависимости от их индивидуальных ассоциаций. В объективном же искусстве всё было практически предопределено: там не было ничего случайного.

Также в книге «В поисках чудесного» я прочитал, что существовала музыка, которая превращала воду в лёд; была и та, которая мгновенно убивала человека. Библейская легенда о разрушении стен Иерихона при помощи звука – это как раз предание об объективной музыке. Однако такие симфонии были способны не только разрушать, но и строить. В легенде об Орфее имелись намёки на подобное искусство – так Орфей передавал своё знание. Примитивный пример объективной музыки – это игра заклинателей змей на Востоке. Заклинатель тянул одну и ту же ноту с небольшими подъёмами и падениями; в этой ноте слышались так называемые «внутренние октавы», которые не мог распознать слух – однако центр эмоций на эти интервалы отзывался. Змея слышала эту музыку, чувствовала её – и повиновалась ей. В книге было сказано, что если взять такую же музыку, только более усложнённую, то ей стали бы повиноваться и люди…

В ту ночь я долго не мог заснуть. Чувства от увиденного, услышанного и обещанного переполняли меня; надежда на лучшее воцарилась в моей душе, на время вытеснив оттуда столь привычные для меня сомнения. К тому же Иван заверил меня, что мы будем действовать исключительно во благо людей. На тот момент я ему поверил.

Семнадцатое августа

На допросе у Гараниной

– То есть поначалу вы уверовали в то, что Звонимиров был намерен сделать людей счастливыми? – с каким-то трудноуловимым сомнением в глазах недоверчиво спросила меня Гаранина. – Мир во всём мире? А вам не кажется, Дмитрий, что верить в подобную утопию… глупо? Наивно?

– Ох, Нина Петровна, – тяжело вздохнул я, переведя свой взгляд с красивой следовательницы сначала на пол, а затем на мрачные серые стены допросной комнаты, – сколько камней, летящих в сторону идеи о всеобщем мире, я повидал за свою жизнь… Каждый из нас с детства слышал кучу предостережений «не увлекаться пустыми утопическими идеями», а «быть ближе к практической жизни». А общество, основанное на добре – да ведь даже слова такие многим неловко произнести! И всё-таки я твёрдо знаю, Нина, что каждый человек, чьё сердце ещё до конца не прогнило, глубоко внутри мечтает именно о таком идеальном обществе! И голос этой мечты невозможно заставить замолчать ничем – ни звоном монет, ни пистолетными выстрелами, ни отвратительной «модной» музыкой! Только нашему сомнению по силам ненадолго заглушить этот зов. Что заглушило его в вас, Нина?

– Так, Дмитрий, вопросы здесь задаю я! – нервно ответила Гаранина, резко оборвав наш с нею визуальный контакт.

«И в тебе этот голос ещё не заглушён», – с молчаливой радостью подумал я.

И всё-таки мне было больно – оттого, что в Нине сейчас, как я чувствовал, говорило не её сердце, но голос того самого врага, которому она пока ещё полусознательно служила.

Он шепчет на ухо тебе,

Что ты – заложник обстоятельств,

Что не хозяин ты судьбе,

А жертва подлости, предательств.

И верить так легко ему,

Глотая сладкий лжи напиток,

Покорно сам идёшь в тюрьму,

Не зная, что умрёшь от пыток.

«А что за пытка?» – спросишь ты. Могил надгробия срывая, Захоронённые мечты

Ожили, из земли вставая.

Творить рождённый человек —

Он принял рабство добровольно… И совершать покорный бег

По кругу замкнутому – больно!

Мы верили – и ты поверь,

Творец ты, друг мой, – не заложник. Смелее отворяя дверь,

Иди к мечте своей, художник!

– То, как Звонимиров в самом конце обошёлся с вами, – глаза Нины, как мне показалось, чуть злорадно сверкнули, – вы тоже относите к его плану? Свой «мирный мир» он решил достраивать без вас?

И я должен был признать, что этими словами ей удалось-таки заглушить мой голос мечты. По крайней мере, в ту конкретную минуту. Я действительно отказывался верить в то, что для всех – в том числе и для Гараниной – давно выглядело предельно очевидно…

А ведь начиналось всё как в самой что ни на есть волшебной сказке! И сколько феноменов, которые я бы раньше непременно назвал чудесами, я лицезрел за какие-то неполные двое суток! Я поистине встретил волшебника. И в те дни никто и ничто не смогло бы меня разуверить в том, что волшебник этот добрый.

Седьмое августа

На следующее утро мне пришло первое в жизни сообщение от Оли Римской. Я понимал, что мой номер ей дал Звонимиров. Конечно, я был этому рад. Девушка-хакер прислала мне скриншоты из соцсетей. Там были запечатлены статусы многих из гостей вчерашнего дня рождения. К примеру, Катя Опекунцева написала следующее: «Хочешь изменить мир – начни с себя!» Для неё это уже было маленькой победой. Юрий Успехов опубликовал следующий статус: «В жизни важнее всего не успех. Важнее – смысл этой жизни». Что же, и он кое-что осознал после вчерашнего. Приличный же пока молчал.

Конечно, причиной столь разительных перемен явилась «объективная» музыка. Та самая, которую Правин исполнил на своей гитаре для собравшихся. Что и говорить, эта музыка всех задела за живое. Слово «живое» здесь главное. Со временем до меня дошёл смысл фразы Звонимирова о том, что соавторами этой музыки были те самые Хозяин и Мать. Но до этого открытия мне ещё предстояло пережить много всего: наши – с моими новыми соратниками – провокации, потрясшие весь город; ощущение безпомощности от того, что я не сдюжил в самый ответственный момент; подозрение, что меня оставили те, кому я начал доверять, как самому себе… Наконец, мне предстояло вынести допросы Гараниной. Впрочем, в какой-то момент мои разговоры с Ниной придали всей этой череде событий совершенно неожиданный поворот. И произошло это каким-то непостижимым, как поначалу казалось, образом. А пока же мы готовили ещё одну – и более масштабную – «акцию просветления».

Звонимиров предложил начать с «низов». Он сказал, что пока человечество относится к сексуальной энергии настолько безрассудно, исправления ситуации ждать не приходится. Причины многих преступлений, по его словам, лежали именно в этой сфере – пусть для многих это утверждение и прозвучало бы странно. И мы отправились туда, где с сексуальной энергией людей действительно творилось чёрти что.

Я должен отметить, что в ту ночь я собственными глазами увидел, на что был способен Звонимиров! И после случившегося я потом очень часто вспоминал один эпизод из книги «В поисках чудесного» Петра Демьяновича Успенского.

Писатель рассказывал, как однажды они провожали своего учителя Георгия Гурджиева на железнодорожном вокзале. Во время разговора с Гурджиевым на перроне никто из учеников не замечал ничего экстраординарного: учитель вёл себя как обычно – во вполне привычной для его учеников манере. Когда же Георгий Иванович зашёл в вагон и подошёл к окну своего купе – ученики были поражены!

Вот как писал об этом сам Успенский [12, с. 407]: «Он стал другим! В окне мы увидели совершенно другого человека, не того, который вошёл в вагон. Он изменился за несколько секунд. Трудно сказать, в чём заключалась разница; но на платформе он выглядел обыкновенным человеком, как любой другой; а из окна на нас смотрел человек совсем иного порядка, с исключительной важностью и достоинством в каждом взгляде, в каждом движении, как будто он внезапно стал наследным принцем или государственным деятелем какого-то неизвестного государства, куда мы его провожали».

Что ж, вскоре и мне довелось столкнуться с чем-то подобным.