– Терпеть не могу этот идиотский сленг, – говорю, дернув плечом.

– А есть хоть что-то, что тебя во мне не раздражает?

Тон какой-то непривычно злой, и я недоуменно поворачиваюсь к другу:

– Чего?

– Все утро кусаешься.

– Я всегда кусаюсь, Чига, – огрызаюсь, кажется, грубее, чем следовало бы.

Смотрим друг на друга, нахмурившись. Взгляд его карих, с зелеными вкраплениями, глаз, как обычно, пытается пробиться мне внутрь. Но, боюсь, там все намертво выморожено. Он должен это знать.

Саня щурится и усмехается. Ложится на парту, наблюдая за тем, как новенькая идет по проходу. Тихо говорит, чтобы услышала только я:

– Не знаю, почему ты злишься. Девчонка объективно симпатичная.

Я криво улыбаюсь. Смотрю, как Вишнякова садится за парту перед нами, как Саня подпирает подбородок ладонью, как разглядывает ее голую спину, когда она наклоняется, чтобы поправить шнурки на ботинках.

И вдруг понимаю, что мне неприятно.

Чувство странное. Какое-то темное и кусачее. Я прикладываю ладонь к солнечному сплетению, как раз туда, где изнутри меня как будто прихватывают зубами. Настороженно замираю.

Потом снова улыбаюсь. Обеими руками заправляю розовые волосы за уши и берусь за ручку.

Ложная тревога. Пусть знакомятся, общаются, дружат. Пусть даже мутят, если захотят. Мне все равно.

Смотрю на Антонину Петровну и концентрируюсь на том, что она уже диктует первое предложение. И своим круглобоким почерком начинаю за ней записывать. Хорошо, что напрягаться при этом особо не приходится, вроде бы это называется «врожденная грамотность». Спросите меня о правилах, в жизни не вспомню. А если расслабиться и просто писать – ни одной ошибки не сделаю.

Краем глаза вижу, что Чига стреляет взглядом в мою тетрадь. Ну конечно, обиды обидами, а списывать ему больше не у кого.

Могла бы отгородиться от него, но я же не сволочь. Подумаешь, порычали друг на друга. Моя старшая сестра говорила, что транслировать злость всегда проще на того, кто ближе. Не то чтобы я сильно ей доверяла, но звучит вроде бы логично. Да и Вероника учится на психолога, что-то им там, наверное, все-таки объясняют о том, как люди устроены. Лучше бы рассказали, как не быть предателем, может что и поняла бы.

Чига толкает меня локтем, и я понимаю, что зависла стержнем ручки над тетрадью, и давно уже ничего не пишу.

Поспешно говорю:

– Антонина Петровна, а что там после «клонились к воде»?

– Войнова, я не заметила, чтобы ты выходила два предложения назад.

Я обворожительно улыбаюсь:

– Я отвлеклась. Проверяла предыдущее на ошибки. Ну пожа-а-алуйста!

Русичка вздыхает, устало трет лоб пальцами и быстро диктует мне то, что я пропустила. Одного раза мне достаточно, чтобы записать без ошибок. Саня строчит за мной, а я стараюсь скрыть победную улыбку. Всего-то нужно было состроить жалобную мордочку.

Когда мы заканчиваем, я забираю у Чигарева тетрадь, отношу ее вместе со своей на учительский стол и возвращаюсь.

Все мои мышцы напрягаются, губы сжимаются, брови против моей воли сходятся на переносице. Потому что Чига – ну разумеется! – болтает с новенькой.

Ладно, похоже, мне придется приложить чуть больше усилий, чтобы ее терпеть.

Забираю с парты свою ручку, наклоняюсь к рюкзаку на полу и слышу:

– Ксюх, это Лиза.

– На память и слух не жалуюсь.

Разгибаюсь и ловлю на себе насмешливый взгляд черных глаз, что моментально зажигает во мне раздражение.

Вишнякова закидывает ногу на ногу и говорит:

– Ауч, какая колючая. Прямо вся болит.

– Что, прости? – изображаю вежливую улыбку.

– Да так, ничего.

Чуть подаюсь вперед, опираюсь на парту костяшками пальцев, вкрадчиво говорю:

– Раз ничего, тогда ротик прикрой.

Я жду чего угодно. Грубости в ответ, трусости, защитного юмора. Но она вдруг заходится громким смехом. Это, честно говоря, обескураживает. Долгие секунды я не могу взять себя в руки, а просто смотрю, как эта смуглая девчонка хохочет. Надо мной!

– Характер не только в каждой фразе, но еще и в фамилии, – говорит она, показательно утирая несуществующие слезы, – класс.

Не нахожу ничего лучше, как злобно бросить:

– За своей фамилией следи.

– Она цыганская, – беспечно отвечает Вишнякова и встает, – покажете, где следующий урок?

– Да, погнали, – говорит Чига и заставляет меня задохнуться от возмущения.

Серьезно? Может, еще дружить втроем станем?

Закидываю рюкзак на плечо и говорю:

– Идите.

– Ксюх.

– Я в туалет, – бросаю через плечо, уже двигаясь к выходу из кабинета.

– Ксюх!

– Что?! Пописать нельзя?! – рявкаю.

На ходу достаю наушники и дерганными движениями распутываю провода. Бесит, что вечно собираются в клубок намертво. Бесит!

Наконец справляюсь, и все окружающие звуки тонут в музыке, которую я врубаю на максимальной громкости. Беззвучно повторяю вслед за текстом: «Ты мне руку протяни, сколько там тебя осталось? Тает огонек в тени, ты как свечка угасаешь».

Закрываюсь в кабинке и прислоняюсь спиной к стене, исписанной признаниями в любви и оскорблениями примерно в равных пропорциях.

Прикрываю глаза и отвлекаюсь на трек. Пальцами выстукиваю ритм по бедру, обтянутым тонким черным капроном. Выгоняю из головы все мысли. И в конце концов достигаю такого дзена, что, когда в дверь кабинки стучат, я испуганно вздрагиваю. Отодвигаю защелку и открываю, готовая окатить ледяным презрением какую-то зарвавшуюся школьницу. Но там стоит Чига.

Он берет меня за плечо и притягивает к себе. Прислоняюсь щекой к его груди и вздыхаю. Бормочу тихо:

– Это вообще-то женский туалет.

– Когда я тебе волосы держал на прошлой новогодней дискотеке, ты не была такой принципиальной.

Игнорируя справедливое замечание, спрашиваю:

– Лиза там твоя не заблудится?

– Уж найдет как-нибудь. Булка, ну ты чего?

– Взбесила она меня.

– Мы ее не знаем, – резонно замечает Саня.

– А я и не хочу. Ты делай что хочешь, раз понравилась.

Он берет меня за плечи, отодвигает и заглядывает мне в глаза:

– Ревнуешь, что ли?

Говорю укоризненно:

– Чига, даже не начинай.

– А что за реакция тогда?

– День сложный. Забыл?

Он снова притягивает меня к себе и успокаивающе гладит по спине. Я закрываю глаза и дышу, прислушиваясь к его сердцу. Все кажется таким знакомым: и запах, и ощущение его тела рядом. И правда, почему я разозлилась?

– Не забыл, Ксю, – он вздыхает и говорит, – я всегда буду рядом, когда будет нужно.

– Спасибо.

Отстраняюсь и отхожу, чтобы, глядя в мутное зеркало, поправить макияж. Пальцами взбиваю волосы у корней и говорю:

– Но она тебе понравилась?

– Она зачетная, – Саня пожимает плечами.

– Ладно. Мне на твоих телок параллельно.

В отражении вижу, что Чига смотрит на меня исподлобья, уперевшись плечом в стену. Выразительно хмыкает и отводит взгляд.

Я поправляю футболку, которая завязана узлом над поясом юбки. Зависаю на секунду, думая о том, что наш стиль сегодня очень схож с новенькой. Надеюсь, это случайность, которую я завтра исправлю.

– Идем? – спрашиваю излишне бодро.

Саня согласно кивает и приглашает меня к выходу жестом, который в старом школьном туалете выглядит сильно неуместно.

Я прыскаю от смеха:

– Ну джентльмен!

.-… /.-. -.– — . – /

–.-.– .-

На геометрии Саша решает оба варианта самостоятельной работы – и свой, и мой. Я не знаю, может, Чигареву нужно ракеты строить? Он вообще не учится, крайне редко делает домашку, прогуливает, дерзит учителям, но все схватывает на лету. Разве это не признак какой-то странной гениальности? Или хотя бы суперспособности.

Хорошо, что хоть с русским языком ему нужна моя помощь, иначе он был бы идеальным.

После звонка я вижу, как Вишнякова оборачивается и выжидающе смотрит на Саню, но он складывает учебник в рюкзак, а потом касается моей руки и говорит:

– Идем есть?

Улыбаюсь и выворачиваю кисть, чтобы благодарно сжать его пальцы. Киваю и иду за Сашей на выход, а краем глаза вижу, что новенькая провожает нас взглядом. Съела, цыганка?

Но за моей спиной она снова смеется. И даже не издевательски, а искренне весело. От неожиданной реакции у меня аж холодок бежит по спине. Я догоняю Саню и говорю:

– Она меня не проклянет?

– В смысле?

– Ну, – я бросаю на него робкий взгляд и понижаю голос, – она же цыганка.

Чига хохочет, потом обнимает меня за плечи и целует в макушку. Говорит ласково:

– Дурочка.

– Ну что?

– Да не ведьма же она, Булка, что ты несешь, – тут Сашка ухмыляется, – или так не хочется, чтоб я с ней замутил?

Вспыхнув от возмущения, отталкиваю его от себя и ускоряю шаг.

Говорю:

– Ты баран, Чигарев. Хоть обмутись, если тебе так хочется. Порадуй свои гормоны.

– У-у-у, – басит он сзади, – а чего взбесилась-то?

– Да ведешь себя как придурок. Давно не было ничего? Недели три прошло со вписки у Смольникова? Пора бы уже!

Чига хватает меня за плечо, заставляя остановиться, и мы замираем посреди коридора друг напротив друга. Он руку не убирает, держит меня, а мне хочется сбежать поскорее, потому что не уверена, что выдержу его сотый по счету проницательный взгляд. Отворачиваюсь и выравниваю дыхание.

– Тебе кто об этом рассказал?

– О том, что вы с Катюшей в ванной закрылись, и туда попасть никто не мог? Это разве секрет? – спрашиваю безразлично.

– Ксюх.

Я смотрю ему в глаза и проговариваю ровно:

– Чига, последний раз говорю – мне на твои мутки насрать. Ты мог и не дожидаться, когда я домой с этой тусовки уйду, мы с тобой не женаты. И никогда не будем. Понял?

На контрасте с собственным равнодушием, я острее вижу боль, которая отражается на лице друга. Он убирает руку с моего плеча и отвечает:

– Понял.

– Слушай, – я вздыхаю, – извини.

– Нет, все в порядке. Сложный день, я помню. Займи очередь в столовке, я сейчас подойду.

– Сань…

Но он даже не оборачивается, широким шагом уходит от меня по коридору. Я беспомощно смотрю ему вслед. Господи, да что со мной такое? Новость о маминой беременности выбила меня из колеи, но не настолько же! Это ведь Чига. Мой Чига. Самый близкий друг. Мы часто спорим и ругаемся, но именно сегодня все как-то… неправильно. Зачем я вообще ему эту Катю припомнила?

– Тревожишься? – раздается у самого моего уха.

Я дергано разворачиваюсь, чтобы напороться на насмешливый взгляд черных глаз. Черт бы ее побрал.

– Тебе больше всех надо, я не пойму? – спрашиваю, вцепившись в лямку своего рюкзака.

– Да я помочь хочу.

– Себе помоги, психованная.

Новенькая улыбается и смотрит на меня с прищуром. А потом вдруг чуть морщится и говорит:

– Так больно тебе, фонит сильно.

Все нутро на секунду как будто костлявой рукой схватывает. Отшатываюсь и смотрю на нее недоверчиво. Тут же сама раздражаюсь от этой своей реакции. Да она же просто манипулирует!

Поэтому я показательно закатываю глаза и говорю:

– Вишнякова, не лезь ко мне, а то больно будет тебе. Это ясно?

– Знаешь, как мой дед говорил? Баба бранится – что собака лает.

Я смотрю в ее смеющиеся глаза и достигаю такой степени удивления, что просто развожу руками и спрашиваю:

– Ты чего пристала?

– Да подружимся мы, не чувствуешь?

– Нет! – вырывается у меня нервно. – Не чувствую!

– В столовую идешь?

Я глубоко вдыхаю, а потом так же протяжно выгоняю воздух из легких. Молча разворачиваюсь и ухожу. Это как вообще? Я такую отбитую и навязчивую девчонку первый раз вижу! Тупая боль обхватывает голову обручем. День сегодня вообще ни к черту. Сначала мама, потом Чига, теперь эта ненормальная. Они все меня достать решили?

Я сбегаю по ступеням и, маневрируя между школьниками, добираюсь до столовой. Там, естественно, уже выстроилась очередь.

Я пристраиваюсь в хвост и достаю телефон. Листаю какие-то приложения, соцсети. Стараюсь игнорировать то, что Вишнякова стоит позади меня через два человека.

А мы ведь и правда с сентября всем классом ждали новенькую. Увидели ее в списках и обсуждали, кто решил перейти в новую школу в одиннадцатом. И вот, пожалуйста, теперь понятно. Ненормальная цыганка, которую Саня считает жутко симпатичной.

Тру пальцами лоб. Надо же как голова разболелась, нужно как-то успокоиться. Я оглядываюсь по сторонам и ловлю на себе взгляд Макса Назарова. Он тут же улыбается и подмигивает мне. Я склоняю голову на бок и отвечаю ему долгим взглядом. Облизываю губы и поддеваю край футболки, задирая ее чуть выше. Ловлю жадный взгляд Назара на своей коже и вдруг начинаю чувствовать себя лучше. Неосознанно впитав приход от результата своей провокации, я разворачиваюсь к линии раздачи и тут же теряю к Максу интерес. Беру две тарелки каши и два бутерброда с сыром.

– Для Сашки? – спрашивает тетя Маша, наша повариха.

– Да, сейчас подойдет.

– Во дает, девчонку отправил! Заболел, что ли?

– Не, теть Маш, все в порядке. Сейчас подбежит, – говорю ей с улыбкой и понимаю, что действительно тревожусь.

Подбежит ведь?

Поставив на поднос две кружки с чаем, поднимаю его в воздух, удерживая равновесие.

– Давай сюда, уронишь, – раздается знакомый низкий голос.

Крепкие руки перехватывают у меня поднос, и я смотрю на друга, пытаясь считать его настроение. Саша обычно не прячется, но сейчас его лицо будто за непроницаемым экраном. От него пахнет сигаретным дымом, но на этот раз я молчу.

Он идет к длинному столу в углу помещения, садится с того края, который пока еще никто не занял. Я молча следую за ним, присаживаюсь рядом, ставлю тарелку с кашей к себе и бормочу:

– Черт, ложки забыла.

– Сиди, я схожу.

Притихнув, остаюсь на месте. Скольжу пальцем по краю тарелки и опускаю его в овсянку так, чтобы она закрыла сначала ноготь, а потом всю фалангу.

– Держи, – говорит Саня, протягивая мне ложку, и я вздрагиваю.

Достаю палец из каши и неуверенно улыбаюсь. С минуту наблюдаю за тем, как друг ест. Сосредоточенно и угрюмо. Нет, это невыносимо.

Я говорю:

– Чига, я нагрубила, извини.

– Все в порядке, – перебивает он.

– Я же вижу, что нет.

– Все нормально, правда. Булка, не первый раз ругаемся. Ешь, а то не успеем.

Я облизываю указательный палец и берусь за ложку. Саня прав, историк опозданий не терпит, он и так последнее время не в духе. Вроде как от него жена ушла, по крайней мере, так училки болтают. У нас здесь просто хоровод сирых и убогих.

Набиваю рот кашей и поглядываю на Саню. Не знаю, может быть, я и придумала. Может быть, мы просто все тут не в настроении.

Чтобы проверить, спрашиваю:

– У тебя сегодня есть тренировка?

– Да. Посидишь со мной?

Чига отвечает с улыбкой, и я расслабляюсь. Киваю ему:

– Конечно.

И краем глаза вижу, как тонкая рука с черным маникюром кладет что-то на стол рядом с моим локтем. Беру блистер с таблетками, читаю название обезболивающего на обороте и недоуменно смотрю вслед Вишняковой, которая просто уходит. Она что, издевается?