Костылики

Ольга проснулась в больнице. “В комнате с белым потолком…” — моментально всплыли в памяти слова из песни.

— Ну-с, душенька, отдохнули-с? Успокоились немножечко?

Девушка посмотрела вокруг. Возле окна, заложив руки за спину, в белоснежном накрахмаленном халате и таком же белоснежном колпаке на седеющих волосах, в лучах яркого заходящего солнца стоял мужчина лет шестидесяти. Обычный с виду доктор: с испанской седеющей бородкой, в очках в тонкой оправе из золотистого металла и с торчащей из кармана рукояткой неврологического молоточка.

— Как спали, милочка? — приступил он к расспросам, подсаживаясь на стоящий рядом табурет.

— Нормально... — ответила Ольга, будто выдавив из себя слова.

— Ну, право, голубушка моя сизокрылая! Расскажите-ка, как спали? Тревожненько али нет? Что виделось вам в сновиденьецах?

Она молчала.

— Милостиво прошу простить, что сразу не представился: меня зовут Геннадий Вадимович, и я ваш лечащий врач, так сказать, Целитель вашей души.

Ольга продолжала молчать.

— Так-с, так-с... — не обращая внимания на реакцию девушки, приговаривал вполголоса он. — Налицо депрессивненькое расстройство... Ну-ка, дорогушенька, привстаньте, вытяните вперёд ручки…

Доктор в накрахмаленном халате ловко орудовал молоточком: где-то постукивал, где-то легко царапал обратной, острой стороной инструмента. При этом он сопровождал чуть ли не каждое своё действие замечаниями, перемежая медицинские термины восторженными комментариями: “Чудненько! Ну и ладненько! Прелестненько!”

После первичного осмотра Геннадий Вадимович достал из кармана красивую чернильную ручку и что-то нацарапал в блокноте с обложкой из тиснёной кожи.

— Ну, что я вам скажу, голубушка: не нравятся мне ваши рефлексики. Ой, как не нравятся. И кошмарики, видать, вас мучают, и спите-то вы тревожненько... Так что, дорогуша, готовьтесь-ка вы завтра с утра пораньше на анализы идти и лечиться, лечиться и... ещё раз лечиться! Как звать-то-величать вас, милочка, хоть скажите?

— Оля, — буркнула девушка, не глядя на доктора.

— Прекраснейшее и благороднейшее имя! Между прочим, заимствовано у викингов и произошло от имени Хельга, что означает “святая”, ну-с, или “священная”. Как вам, голубушка, больше нравится? Вот что я скажу вам, душенька-Оленька: психологические расстройства — не смертный приговор. Полежите у нас немножечко, попьёте микстурки, походите на процедурки, а там, глядишь, и быстро подберём вам подходящие костылики, и пойдёте вы, милочка, отсюда своими ножками. Правда, попервой придётся с костыликами…

— Какими “костыликами”? Костылями, что ли? — на лице Ольги читалось полное недоумение. — Какие костыли, доктор? У меня предполагают посттравматическое стрессовое расстройство, депрессию, невроз и…

— Костыли для души, душенька-Оленька! — перебил её Геннадий Вадимович. — Конечно же, костылики для души! Ну-с, и для психики вашей тоже костылики-с подберём-с…

Ольга ожидала, что в психоневрологическом отделении могут встретиться самые разные персонажи, но встретить доктора-психа в первый же день? К этому она была морально не готова.

— Вижу, вижу, не верите вы мне, голубушка, — разочарованно вздохнул Геннадий Вадимович. — Милости прошу тогда, прогуляемся вместе, познакомлю я вас кое с кем из наших пациентиков…

В подтверждение своих слов доктор галантно протянул руку в пригласительном жесте. Девушка демонстративно повернулась к нему спиной и укуталась с головой в одеяло.

— Ну и ладненько, дорогушенька, не хотите идти? Тогда... гости к вам сами пожалуют!

Он подошёл к окну, открыл створку и крикнул куда-то на улицу:

— Андрюшенька, милок, зайди к новенькой. И Аллочку тоже позови. Вместе с душенькой Аллочкой и заходите.

Некоторое время спустя послышался негромкий стук в дверь.

— О, а вот и гости дорогие пожаловали! — воскликнул доктор, бодро вскочил на ноги и пошёл открывать.

В палату первым вошёл молодой человек лет тридцати. Он постоянно озирался исподлобья и нервно встряхивал пятернёй спадающие на глаза нечёсаные кудряшки. Следом за ним грациозно вошла хрупкая, худенькая девушка неопределённого возраста.

— Оленька, душенька, знакомьтесь, — представил Геннадий Вадимович молодого человека. — Это Андрюшенька. Он у нас гений математики и типичный шизофреник. Милок Андрюша у нас, можно сказать, постоянный житель. Частенько его к нам в буйном состоянии на карете доставляют. А мы его со всеми почестями встречаем — с рубашечкой смирительной. А потом оставляем подлечить головушку.

Затем доктор повернулся к хрупкой девушке:

— А это наша красавица Аллочка. Она у нас лечиться стала после того, как её пожарная команда к нам привезла. Милейшая Аллочка вдруг решила зачем-то газу наглотаться... А вы, Оленька, не хотите нам ничего о себе рассказать?

— Нет, — всё так же буркнула девушка, но уже не отвернулась. Любопытство побеждало.

— Андрюшенька, голубчик, и вы, Аллочка, будьте так любезны, — обратился Геннадий Вадимович к вошедшим, — а расскажите-ка нашей новенькой о костыликах. Просветите её, так сказать.

— П-п-п-па-понимаете, Ольга, — заикаясь, начал Андрюшенька. — У Ге-ген-надия Вадимовича есть теория, что к-к-каждому психически нездоровому ч-ч-человеку в-в-в определённый момент времени нужна поддержка. Эту п-п-поддержку он называет “к-к-костылями”. Это могут быть лекарства, чтение, рисование... и в-в-вообще что угодно…

— Да-да, — подхватила Аллочка тихим голосом. — Вы знаете, Оленька, первое время в лечебнице мне жить вовсе не хотелось, я даже от еды напрочь отказывалась. А потом Геннадий Вадимович объяснил мне, что для меня еда — это “костылики”. Это не страшно, когда ты понимаешь, что именно является твоими “костылями”. Ты просто привыкаешь к ним, учишься заново жить, говорить, ходить... а потом становится лучше, легче, проще…

Пока Андрюша и Аллочка посвящали Ольгу в теорию о костыликах, Геннадий Вадимович наблюдал за закатом. Как и в самом начале знакомства, он стоял лицом к окну, заложив одну руку за спину, а второй поглаживая свою испанскую бородку. Иногда он доставал из кармана кружевной платок и тщательно протирал очки.

— Геннадий Вадимыч, уважаемый, да сколько можно-то девочку в первый же день мордовать? — прервала то ли Аллочку, то ли Андрюшеньку неизвестно откуда взявшаяся юркая старушка. — Девонька, милая, — обратилась бабулька уже к Ольге, — ты послушай доктора, он шибко умный. А вы, — зыркнула она на остальных, — брысь все вон! Завтра приходите. Ночь на дворе, спать-почивать пора девоньке, а вы всё лясы точите!

— Слушаемся и повинуемся, уважаемая Глафира Антоновна, — с усмешкой сказал Геннадий Вадимович и, приобняв за плечи Андрюшеньку и Аллочку, увлёк их за собой за дверь.

— Спи, девонька, спи, хорошая. Всё хорошо будет, отдохнёшь ты у нас и будешь дальше жить-поживать…

Глафира Антоновна гладила Ольгу по волосам своей сухонькой рукой и слегка скрипучим, старческим, но при этом приятно напевным голосом приговаривала:

— Ты доверься, деточка, Геннадию Вадимычу. Он по заграницам ездил, говорил мне: “Баба Глаша, вот научусь и ворочусь домой целить израненные души”. И ведь воротился! И лечит-то как! Вон Андрюшку когда привезли на карете, он только мычал как корова и хформулами замудрёными все стены палаты исписал... поганец... А Аллочка-то? Ох, и красавица была, балерына! Привезли её, бедную, худущую, аки хворостинка…

Под убаюкивающий голос бабы Глаши Ольга, на удивление, уснула быстро и спокойно...

Утром её разбудил больничный гомон. В палату прошмыгнула медсестра, быстро взяла кровь на анализ, с улыбкой поставила на прикроватную тумбочку баночку и так же стремительно упорхнула за дверь.

Через некоторое время вошли несколько человек.

— Добрый день, — представился самый старший из них. — Меня зовут Александр Николаевич, я ваш лечащий врач. Как самочувствие?

— Ещё один врач? — не сдержала удивлённого и пренебрежительного возгласа Ольга.

— Что значит “ещё один”? — переспросил Александр Николаевич. — У вас уже кто-то был?

— Да, был. Вчера вечером приходил Геннадий Вадимович. Осмотрел меня, что-то записал в своём кожаном блокноте. С ним ещё двое заходили — Андрюшенька и Аллочка... А что, Геннадий Вадимович не передал вам информацию обо мне?

— Понимаете, Ольга... — Александр Николаевич задумчиво начал листать медицинскую карту.

— Можно просто Оля, без отчества.

— Хорошо, Оля. Даже не знаю, как сказать вам... Геннадия Вадимовича нет... Точнее, уже давно нет в живых. Наш корпус находится в старом здании, где ещё до революции располагалась лечебница для душевнобольных. И Геннадий Вадимович... как бы это выразить…

— Призрак, что ли? — с удивлением спросила девушка.

— Можно сказать и так. Скорее, местная легенда. Вас госпитализировали поздно вечером, поэтому толком не успели ввести в курс дела и предупредить…

— О чём предупредить?

— О Геннадии Вадимовиче. О том, что он приходит к особо... как бы это сказать, — снова растерялся Александр Николаевич, — к пациентам, которым тяжело даётся принятие своего состояния.

— Я прекрасно понимаю, где нахожусь и что со мной, — тихо, но в то же время резко возразила Оля.

— Принятие — это несколько другое... Впрочем, об этом я подробнее расскажу на индивидуальной терапии. Да, кстати, с Геннадием Вадимовичем ещё баба Глаша иногда приходит…

— Это Глафира Антоновна, что ли?

— Вы и с ней уже успели познакомиться? — удивлённо поднял брови Александр Николаевич.

— Да, — не чувствуя подвоха, честно ответила девушка. — Глафира Антоновна всех выгнала из палаты и меня спать уложила.

— Ну что же, Ольга, поздравляю вас. О вашем выздоровлении пекутся все наши... местные призраки. Это хороший знак. Не переживайте, отдохните, скоро поправитесь.Уже у самой двери Александр Николаевич обернулся:

— Ольга, хотел ещё спросить: а про “костылики” вам тоже уже успели рассказать?

— Да, — просто ответила она, — Андрюшенька с Аллочкой и рассказали.

— Готовы к поиску своих “костылей” для начала новой жизни? — с улыбкой спросил Александр Николаевич.

— Готова.