Цитаты из книг автора «Юлия Климова»

фамилия Ланье никогда и ничего для него не значила. «Растворился в воздухе, точно дьявольский фантом», – состроив страшную гримасу, пошутила Симка.

Невестка хорошей быть не может. А уж тем более такая!

– Будет вам всем Новый год, – пообещала она таким тоном, что папки в шкафу опасливо прижались друг к другу.

О! Я могла бы ее утешить и объяснить, что таким образом Андрей Юрьевич лишь успокаивает себя. Иногда мне даже кажется, будто я слышу его «заговор на удачу», слышу, как в спину летит: «она будет вести себя хорошо», «она ничего не отчебучит»,

От Оли Никита ушел в пять утра. Она прошептала: «Уходишь?» Он ответил: «Я вернусь». Ему ужасно не хотелось оставлять ее. Он бы так и лежал рядом, вдыхая аромат ее тела, впитывая и отдавая тепло, но утро в отличие от вечера умеет задавать вопросы, на которые необходимо отвечать. Может, поэтому Никита не был готов к встрече с Шурыгиным. На кухне. По-домашнему. Может, поэтому заглянуть сейчас в карие глаза Ольги было бы не просто

– Никаких «пап», – резанул Петр Петрович, – это все дурное влияние Полины. Лучше бы ты брала пример с Ольги. – Ага, хорошо, буду брать пример с Ольги… Катюшка чуть не прыснула от смеха. Рядом с тумбой стояли черные мужские ботинки размера сорок пятого, которые четко попадали в тусклую полоску света, тянувшуюся от лифта. Ну, она, конечно, выпила шампанского (ик!), и, конечно, перетанцевала (ик!), и вообще (ик, ик, ик!), но понятно же все! – Включи свет, – бросил Петр Петрович и плотно закрыл входную дверь. – Ага… хорошо, – отозвалась Катюшка и, мгновенно сориентировавшись, задвинула ногой ботинки под тумбу. Были ботинки – и нет ботинок (ик!). Были и нет. – Пап, ну ты не сердись, я всего чуть-чуть шампанского выпила. Включив свет, Катюшка метнула взгляд в сторону Олиной комнаты. Тихо. Ну да, спят уж небось. Зажав ладонью рот, чтобы не рассмеяться, она, прихватив из сумочки мобильный телефон, прямиком направилась в ванную. «Ух, сестер так много, что и не знаешь, с какой пример брать… Ух, одна другой круче!» Включив холодную воду, Катюшка наклонилась над раковиной и наконец-то смогла выпустить смех на свободу. Это невозможно! Сумасшедший дом какой-то! Эх, вот сейчас бы бокал ледяного шампанского! – Полина, – прошипела она в мобильник через пару минут, когда удалось немного успокоиться. – Ты меня слышишь? – Что?! Говори громче! Ничего не слышу! – Я не могу громче, тут папа… – Подожди, я сейчас… – Музыка в трубке стала громче, а затем, наоборот, стихла. – Привет, – наконец сказала Полина. – Ты где? – Я дома, – продолжила шептать Катюшка. – С папой… Ольгой… и Никитой… Смешинки защекотали нос, и она чихнула, икнула и захихикала. – Эй, что у вас там происходит? – Мы пришли, а они там… вдвоем… но я их прикрыла. Понимаешь? – Оля с Никитой? – уточнила Полина восхищенно-недоверчиво. – Ага. – Катюшка сунула руку под воду, а затем прижала холодную ладонь ко лбу. – Обалдеть, да? Интересно, что скажет папа, когда узнает? А у Никиты такие огромные ботинки… Обалдеть! – Да уж! Даже я себе такого никогда не позволяла! – засмеялась Полина и добавила тише. – Вот и хорошо. – А мне-то что делать? – Катюшка пожала плечами и переложила телефон к другому уху. – Иди спать! И не вздумай шляться по квартире, поняла? – Поняла, – недовольно буркнула в ответ младшая сестра и шмыгнула носом. Вот так всегда: не ешь, не пей, не трогай, не участвуй, не смотри, не слушай! Да чтобы они все делали без нее? А? И никакая она не маленькая. Катюшка посмотрела на себя в зеркало, осталась совершенно довольна увиденным и выключила воду. «Иди спать, иди спать…» А сами? Не удержавшись, она все же прокралась на цыпочках к комнате Оли, приложила ухо к двери и разочарованно вздохнула: ничего интересного – тишина. Подежурив на всякий случай на кухне и дождавшись, когда сердитый папочка допьет чай, сполоснет кружку и отправится спать, она еще раз полюбовалась Никитиными ботинками, еще раз подивилась тому, какие они большие, похихикала и юркнула в свою комнату.

– Папа, все в порядке, – Полина махнула рукой и лучезарно улыбнулась. – Мы этого, честно говоря, не планировали, но… – Полина! – взревел Петр Петрович после беглого осмотра дочери. Руки-ноги целы, а значит, можно высказаться, не сдерживаясь! Он-то надеялся, что она взялась за ум! – Ты мне обещала! – Немножко тряхнули стариной, да, дорогой? – подняла она голову к Андрею. – Да, дорогая. – Папочка, этого больше не повторится. – Торжественно обещаем, – подтвердил Андрей и смахнул с платья жены нечто, напоминавшее раздавленную дольку мандарина. – Не волнуйтесь, Петр Петрович, я контролировал траекторию полета. – И к тому же мы не виноваты, – перебила Полина и ткнула пальцем в пол, указывая на желтый кубик ананаса. – Каблук подвернулся. Как ты думаешь, папочка, а не подать ли нам на Замятиных в суд? Петр Петрович сдвинул брови и мысленно простонал. Три дочери – это сказка! Это песня! Это бесконечный восторг! Люба, Люба… Он развернулся и устремился к тому месту, где еще несколько минут назад оставил Любу. Но ее, увы, не было. Нигде.

– Три дочери. У меня есть три дочери. Люба удивленно приподняла брови и улыбнулась. – Вы везучий человек, – искренне сказала она и опустила глаза. Он только развел руками. Конечно, везучий! Еще какой везучий! Вон Полина обжимается с Андреем – до пирамиды из бокалов, наполненных шампанским, полметра (чем же это закончится?), вон Оля сидит за столом рядом с Никитой и оба молчат (что между ними происходит?), вон Катюшка… Так! Это почему какой-то лысый парень дышит ей в шею?! Захлебнуться возмущением Петр Петрович не успел, потому что Полина громко засмеялась, вскинула руки вверх, задрала ногу и-и-и… и спилотировала в сложную конструкцию из бокалов, увлекая за собой горячо любимого мужа. Дзынь!!! Раздался мелодичный звон бьющегося стекла, а затем последовали музыкальный хруст, одиночные визги и шум голосов. – Извините, Люба! – воскликнул Петр Петрович. – Я сейчас! На миг сжав ее плечи, он заглянул в темные глаза и бросился к непутевой дочери и не менее непутевому зятю.

Никита приготовился к взрыву возмущения, к «Этого не нужно было делать», к сердитому взгляду – но реакция последовала иная. Не защитная, а искренняя. Оля дотронулась пальцами до губ и смутилась. – Мне… – начала она, но осеклась. – И мне тоже, – улыбнулся он, осторожно, даже робко, убирая с ее лба прядку рыжеватых волос. – Я не об этом, – тут же смешалась Оля. – А я об этом, – поддел он, наблюдая, как краснеют ее щеки. – Хорошо, я тоже… – Что тоже? – И мне тоже… – Отлично. – Да? – Ага. – Папа и твой папа… – Наверняка очень заняты. – Но… – Оля огляделась, боясь, что взгляды присутствующих обращены исключительно на них. – Но… – Хочешь шампанского? – Да, – торопливо ответила она и устремилась к столу. Но через три шага каблук предательски подвернулся, Никита мгновенно уверенно поддержал Ольгу

– Константин улетел в Париж, – повторила Оля. – Ну и что? – Тебе не обязательно со мной танцевать. – Я подумаю об этом. Музыка стихла, и Никита слегка разжал объятия – пусть этот танец закончился, но «Пино Гроз» – не ночной клуб, и, кроме медленных романтических мелодий, другого здесь не услышишь, а значит, расходиться еще рано. Оля сделала попытку шагнуть к столу, но это не удалось – он не отпустил ее. Вновь зазвучала музыка, и руки Никиты вновь легли на ее талию. – Ты не против, если мы потанцуем еще? – Нет, не против. Стараясь не думать о Маше Серебровой, она положила руки на его плечи. Ну и пусть она сегодня оделась и накрасилась, ну и пусть он посчитает ее дурой и пусть даже подумает, что она это сделала для него! Оля боязливо приподняла глаза и встретила теплую улыбку. Его губы совсем рядом, вот что значит надеть высокие каблуки – есть плюсы и в неудобствах. «Константин улетел в Париж, – мысленно передразнил он ее. – Да пусть катится куда хочет! И что же ты, Оля, такая красивая сегодня? Не обошлось тут без Польки! И почему я все время чувствую себя идиотом, не подскажешь? А?» Никита развлекался, но это было горькое веселье. «Ты и без мишуры красивая… Зануда, конечно, но это лечится. Малыш, я уже не смогу тебя отпустить». Правда вырвалась на свободу, и затолкать ее обратно в узкое горлышко самообмана не получилось бы ни при каких обстоятельствах. Он вернулся в Москву, потому что Лондон не становился родным, он вернулся в Москву, потому что девушка, которую он любил, оказалась свободной. Он хотел вернуть прошлое – Маша должна была принадлежать ему! Он собирался жениться, как дурак ненормальный! Десять лет прошло. Десять! Любовь не стареет? Не ржавеет? Быть может, но только не эта любовь… Не настоящая. Он старался, как будто уговаривал себя, но не получалось. Знал и все же шел напролом. Целовал Машу, прижимал (верил, что навсегда), уходил – и забывал до следующего раза. Звонил, но душа не искала души, обещал, но верил ли сам? Не здесь он играл роль, а там. Три точечки-родинки дорожкой на правой щеке, зеленые глаза… Чужая, незнакомая, нелюбимая, холодная Маша. Прости. «Нет, я не идиот, я форменная скотина!» Его улыбка исчезла. Никита опустил глаза. «Что же мы с тобой будем делать, малыш?» Он поднял руки к обнаженной Олиной спине и коснулся пальцем тонкой гладкой бретельки платья. «Ты вправе послать меня куда подальше, но дай мне шанс». Он вспомнил, как поцеловал ее, и как она ответила… Пожалуй, у него есть шанс. – Малыш, а что ты делаешь сегодня вечером? – спросил Никита, опуская голову. Оля удивленно приподняла брови, открыла рот, чтобы переспросить, но он не дал ей возможности к отступлению – его губы требовательно коснулись ее губ.