Новенькие обернулись. Оба бледные, длинноволосые, они оказались не сильно старше меня, но я сразу понял, какую отверженность упомянула Куница. События собственного прошлого еще казались им исключительными, ни с кем прежде не случавшимися. Такие мысли всегда выдавали глаза. Они никого не жалели.

– Что ты сделал, чтобы лабиринт пустил тебя к Минотавру? – спросила Куница.

– Ничего, – примирительно улыбнулся я. – Много ходил. И, кстати, она просит называть ее Тамарой. Не Томкой. Она же не кошка.

Новенькие флегматично пожали плечами.

Куница выпрямилась, отставляя чашку на стол. В глубине многослойных рукавов сверкнула гладь золотой вышивки.

– Нет никакого прикола. Мы не знаем, как лабиринт переводит нас из статуса «какой-то левый чужак» в «парниша достаточно надежен, чтобы дойти до Минотавра». Но исполнение контрфункции на это точно не влияет. Миша попал к нам в одиннадцать, когда его контрфункция была старше всего на пару лет, и от вас, ноющих оболтусов, он отличается ровно тем, что…

Я еще не жалел о своем решении – но уже был близок, – а потому торопливо вклинился в историю, что даже при мне обсуждалась, наверное, раз сто:

– Прости, что перебиваю, но у нас что-то вроде производственной травмы. Посмотришь? Мы спешим.

Куница поглядела мне за спину. Новички тоже смотрели туда, пока Ариадна не вышла вперед, закатывая рукав длинного черного свитера. Как и вся одежда из прежней жизни, он был ей велик размера на три.

Опустившись на дальний край дивана, Ариадна уложила руку вдоль подлокотника. Куница придвинулась, любовно пробежалась пальцами по оставшимся от салфеток кровавым разводам, и я увидел, как над ее выстроенными в ряд перстнями зазмеились белые ростки. Тонкие до полупрозрачности, с узловатыми кончиками, они читали кожу Ариадны, как шрифт для слепых. Куница издала мелодичное «хм». «Хм»-«хм»-«хм» – и ростки пробрались внутрь. Я отвернулся к телевизору. Это была не первая наша производственная травма за два года, но привыкнуть к тому, как работал атрибут Куницы, как тонкие холодные усики, просачиваясь в поры, копошились под кожей, будто жуки из хорроров про неудачный экзорцизм… в общем, мне не хватало мотивации на это.

– Вывих, трещинка, – ласково сообщила Куница. – Ничего страшного. Сейчас подправлю, а завтра заживет.

В телевизоре, над новостной плашкой с названием сюжета, возвышалось трехэтажное стеклянное здание. Силуэтом оно напоминало танцующую пару, в которой один преклонил колени, а другой не сполна это оценил.

В руке что-то щелкнуло и встало на место. Незаметно облокотившись на диван, я пробормотал:

– А можно новости погромче?

Огромные буквы всё не складывались в слова. Отвлекал фон плашки – ярко-красный. Цвет плохих новостей.

– Ты в порядке, солнышко? – спросила у меня Куница.

– В большем, чем минуту назад.

Я хотел улыбнуться, но не успел, увидев обращенный к телевизору льдистый Ариаднин профиль. Она тоже всматривалась в название новостного сюжета, пока тот, наконец, не обрел голос.

– …стный нейрофизиолог, член младшего наблюдательного совета «Палладиум Эс-Эйт», владелец благотворительного фонда «В жизни – жизнь», супруг и отец троих детей Ян Обержин при трагических обстоятельствах скончался. По показаниям очевидцев, принадлежавший ему саннстран-фьорд на высокой скорости въехал в фасад галереи, владелицей которой является супруга господина Обержина, Охра-Дей Обержин. Официальных комментариев от представителей не поступало, на месте происшествия ведется сбор дополнительных сведений и…

– Черт, – сказал я.

– Люди умирают каждый день, – сказала Ариадна.

Куница подняла со стола чашку и гулко, внутрь, спросила:

– Вы знаете, о ком речь?

Я кивнул, пытаясь дослушать репортаж.

– Мы везли ему атрибут для Эс-Эйта.

Ариадна выпрямилась, задев отставленный локоть Куницы. Вино почти выплеснулось, но Куница и бровью не повела. У каждого был свой способ борьбы с призраками. Кто-то предпочитал их не замечать.

Подобрав контейнер, Ариадна молча направилась в прихожую.

– Минотавр здесь не проходил? – Я разрывался между ней, Куницей и телевизором. – Он не отвечает на звонки.

– Он редко пользуется главным входом, солнышко.

– Когда ты видела его последний раз?

– В три ночи, кажется, – Куница призадумалась и хохотнула: – Да. На кухне. Он обновлял лед.

Я выглянул из арки, чтобы увидеть, в какую Ариадна уйдет дверь. Не то чтобы это имело значение – я мог догнать ее, пройдя через любую, – но все равно не хотел терять из виду. Может, лабиринт и знал Ариадну даже дольше меня, но – не так. Не такую.

– Не терпи, – Куница тоже вышла в прихожую. – Сходите к Мару, пусть зафиксирует Ариадне руку, и еще раз найди меня ночью.

Ее орусевшие по осени кудри припудривала седина. Ходили слухи, что Куница попала в лабиринт наполовину рыжей – наполовину седой и с тех пор, несмотря на возраст, не выцвела ни на прядь.

– Завтра заживет, – улыбнулся я и отвернулся к дверям.

В том, чтобы не существовать, были свои плюсы.

Ариадну я нагнал уже в галерее. Ее каблуки оставляли вмятины в густом ворсе бордовой дорожки. Мы шли быстро и, как всегда, молчали, вдоль бесчисленного количества дверей, что только здесь соблюдали симметрию входа и выхода и всегда вели в одно место. Другие коридоры не были так благосклонны. Перед новенькими я, конечно, слукавил, сделав вид, что легко дошел до Минотавра. Я понимал их неудовольствие. Когда лабиринт не слушает тебя, жить в нем очень утомительно. Он, конечно, куда-то пускает, что-то открывает, а ванные комнаты внутри спальных позволяют сохранить если не достоинство, то хотя бы водный баланс. Но простая попытка сходить за чайком в любой момент могла обернуться приключением на сутки, и запоминать повороты, картины на стенах, потертости ручек, чтобы вернуться той же дорогой, имело смысл лишь для тренировки памяти. То есть – не имело. Вообще.

Длинные стеллажи с сувенирами были видны издалека – хотя бы потому, что стояли не вдоль стены, а поперек галереи, предваряя золотую витражную дверь. Я помнил коробки, приходившие из Минотаврового паломничества три года назад; помнил насмешливое смирение Мару, поджатые губы Виктора (доставку оплачивал получатель) и недовольную, затем возмущенную и, наконец, свирепую Ольгу, запретившую вскрывать посылки после очередной, особо насмешливой открыточки. Коробки копились в прихожей еще два месяца. Уверен, где-то там Минотавр не пропускал ни одной туристической лавки.

В тусклых просветах между полками маякнуло бирюзой. Я сбился с шага, не ожидав в нагромождении барахла увидеть и то, что Минотавр привез лично, самым последним. Такое на полку было не поставить.

– Фиц? – удивился я, заглядывая за стеллаж.

Спина в шелковом жилете вздрогнула. Ценой ему, средиземно-лазурному, была чья-то маленькая жизнь. Брякнув пустой сувенирной бутылкой, Фиц оглянулся и вымученно улыбнулся:

– А… Михаэль…

Он казался усталым, каким-то выдохшимся, но, что самое странное: я, наверное, впервые, видел его без сестры.

– Элиза… – начал я.

– Спит, – коротко ответил Фиц и вернулся к полкам.

Несмотря на общую фамилию в документах и мои кратковременные попытки сблизиться, мы едва ли могли считаться даже приятелями. Им с Элизой никто не был нужен: ни до лабиринта, ни в нем. И хотя на деле они являлись погодками, еще и от разных матерей, их все называли близнецами – за одинаково черные разлетные кудри и за неразлучность, на которую временами было неловко смотреть. Все, кроме Минотавра. Он называл ихофелиями. У него было много синонимов к слову «самоубийца».

Едва ли заметив, что я вообще с кем-то разговаривал, Ариадна прошла мимо и постучала в дверь.

– У него посетитель, – Фиц мельком глянул на контейнер и, вымучивая манеры, продолжил: – Если вы позволите, я бы хотел первым зайти.

– Конечно, – согласился я.

– Нет, – сказала Ариадна.

О, удивился я, поворачиваясь: все-таки заметила.

– Почему?

– У нас срочное дело.

– Уверен, Фицу нужно всего пару минут.

Я знал, Минотавр обращался с близнецами на свой привычный, непредсказуемый ни по каким звездам лад. Я тоже проходил через это. Так что Фиц мог ждать под дверью несколько часов, даже если соглашался на пять минут, – близнецы почитали Минотавра по всем канонам прошлой жизни. И небезосновательно. Они были единственными, кто совершил перестановку функций в обратном порядке: сначала Минотавр привез их к нам, и лишь затем, спустя время, Дедал нашел, за кого. Краем уха я слышал, что в момент их первой встречи онибудто бы собирались прыгать с моста; будто бы ему, проходящему мимо, оказалось до этого какое-то дело. Неправдоподобность второй части автоматически обнуляла первую, однако в том, что Минотавр спас их от чего-то худшего, чем плутания по местным коридорам, мы не сомневались. Он даже не замечал, как часто этим пользовался.

– К тому же, – добавил я, – уверен, Минотавр давно в курсе, что Обержин мертв.

У Фица на полке что-то упало.

– Как – мертв?

– В новостях сказали, но… Погоди. Ты знаешь, кто это?

Фиц поглядел на меня, как на плохого шутника, но объясниться не успел. Золотая дверь распахнулась. В галерею вывалил сквозняк. За ним – сырое табачное марево, и Минотавр предстал перед нами в привычном амплуа: с пустым бокалом, трехдневной щетиной и взглядом гробовщика, работаюшего на опережение. Он выглядел еще вымотаннее, чем до нашего отъезда, а из-за сигаретного дыма и подземельных сумерек мансарды светло-серые, не знавшие отдыха глаза казались совсем прозрачными, как дымка в небе.

– Михаэль, – Минотавр удовлетворенно снял с меня мерки. – Ариадна. А вот ты как раз кстати.

Фиц тут же подался к нему.

– Обержин мертв.

Минотавр и бровью не повел.

– Бывает.

Из-за его плеча показалась девушка в линялом дождевике. Он был ей так велик, что походил на туристическую палатку. Минотавр проследил за моим взглядом и хохотнул – он обладал зверским, но крайне извращенным чутьем на то, кто, зачем и на кого смотрел.

– Подглядывание в чужие окна свидетельствует о крайней степени одиночества, ребенок.

– Это дверь, – нашелся я. – Открытая дверь.

Девушка вышла на свет. У нее были тяжелые, как листы платины, белые волосы и совершенно пустое лицо. В нем ничего не привлекало, не выделялось, кроме, пожалуй, черных птичьих глаз. Но даже и они не смотрели – просто были.

Минотавр рывком расправил нейлоновый капюшон. Тень хлынула незнакомке на лицо, обращая его к полу.

– Фиц, выведи мою таинственную гостью во внутренний двор, и, – его голос недвусмысленно обострился, – спокойной ночи.

Тот встрепенулся:

– Нет, погоди, нам надо…

– Отдохнуть, – перебил Минотавр. – Ты прав. Нам всем следует хорошенько выспаться.

Фиц скользнул по мне умоляющим взглядом. Я сочувственно покачал головой. Слухи о моем влиянии на Минотавра были сильно преувеличены. Отговаривать, упрашивать, вразумлять его было все равно что стрелять по солнцу.

– Перфаворе. – Тот вздернул бровь. – Ну.

Фиц сдался и молча кивнул.

Я поглядел платиновой девушке вслед. Она казалась странной, но не более. Вероятно, она даже не была человеком, но это считалось нормальным среди Минотавровых гостей. Лишь когда вдалеке захлопнулась дверь, он устало посерьезнел и шагнул к Ариадне. Та отвела контейнер за спину.

– Почему ты не отвечал?

Минотавр пожал плечами.

– Понятия не имею, где смартфон.

– Это не так, – сказала она.

– Это не так, – согласился он.

Они смотрели друг на друга вплотную, бесстрастно. Я был уверен, что Минотавр ее передразнивал.

– Отдай контейнер, – вкрадчиво попросил он. – Или уж обнимай. А то пауза начинает быть томной.

Я вздохнул и первым зашел внутрь.

В библиографию Хемингуэя на комоде идейно вписывались две ополовиненные бутылки: односолодовый «Приятель из Бригадуна», коллекционный «Генрих Восьмой» (выпуск с Анной Болейн). Еще ведерко со льдом и графин, полный апельсиновой кожуры, – классический Минотавров натюрморт был освещен одиноким торшером в углу комнаты и парой настольных ламп, плотно обклеенных стикерами. Других источников света в мансарде не водилось.

То, что Минотавру нужен был отдых, я понял еще до отъезда. По тому, как он поставил контейнер перед нами, а нас перед фактом – заливая кофе вискарем. Не-могли-бы-вы, часок-туда-обратно, сущий-пустяк; только радиационный фон вокруг него рос пропорционально уровню алкоголя в стакане. Обычно это значило, что силы у Минотавра закончились, а предыдущий день еще нет.

– Как вам современное искусство? – поинтересовался он, закрывая дверь. – Слышал, не обошлось без перформанса.

– Как давно ты знаешь, что Обержин мертв? – спросила Ариадна.

Мы сели напротив массивного, занимавшего четверть мансарды стола, раскинувшегося красноречивой диорамой «как сложно быть главным всего (!) в тридцать пять». Он был заставлен тарелками, усыпан бумагами, завален пустыми коробками, в основном из-под еды, но среди мусора я все равно заметил «атлас». Даже с моего места на включенном планшете можно было различить карту и расстояние – в пульсирующей рамке под четырехзначным номером. Полтора метра до.

Я поднял взгляд. Он все-таки следил за нами.

Обойдя стол, Минотавр отставил контейнер к окну и с мрачным энтузиазмом поведал:

– На корпоративном празднике жизни Обержин занимал особую роль. Что-то вроде лучшего друга именинника, на которого при подаче торта упал софит. И теперь наши таксономические соседи ищут, кому предъявить счет. Кто организовывал мероприятие, зачем повесили софит, не рано ли подали торт и… погодите. Это что?

Он вернулся к контейнеру. В темно-бронзовых сумерках вмятина напоминала ожог. Минотавр провел пальцем по металлическому ребру, интуитивно повторяя ток Ариадниной крови, которой там больше не было. Но он что-то нашел. Он всегда находил. И негромко поинтересовался:

– Чье?

– Это случайность, честное слово, – ответил я.

Минотавр шумно вдохнул:

– Ариадна… Есть известная народная мудрость: на Мишу надейся – а сама ножками передвигай. Слышала о такой?

– Нет, – ответила она.

– Прекрати, – попросил я.

Он облокотился на спинку огроменного своего кресла и выразительно, мимо меня, не прекратил:

– Два года прошло. Любой бы научился справляться с сорока восьмью килограммами тощего женского тела. Или ты поощряешь его мазохистские наклонности?

– Там саннстран протаранил витрину. – Мне пришлось повысить голос. Самую малость. На пару гласных. – Без шуток. Даже я едва успел отскочить. К тому же Куница нас уже посмотрела. Все хорошо, честно. Завтра заживет.

Минотавр закатил глаза. Он ненавидел эту фразу.

– Напоминаю, очевидно, чтобы побесить самого себя. Ваши жизни принадлежат Дедалу. И мифически исцеляющее завтра тоже его. Вот почему это не оправдывает халатного отношения к телу в сегодня – тоже, кстати, чужом. Вы позволили навесить на себя жизнь другого человека – а ты даже двух, считая соседку, – и с тех пор имеете право разве что биться мизинцем о тумбочку. Раз в месяц. С письменного разрешения меня как единственного легитимного посредника. Если это понятно… понятно ведь, ребенок?! – вдруг рявкнул он, и я поспешно затупил в кеды. – …Тогда вернемся к жмурику. Итак.

Минотавр отпрянул от кресла. Оно не шелохнулось, увязнув в складках тяжелого шерстяного ковра, которыми пол в мансарде был забросан, как шкурами.

– Итак, – Минотавр прошел мимо, к комоду.

Я поддел носком отклеивающуюся пятку кроссовки и упрямо сказал:

– Он не должен был умереть.

Минотавр с треском свернул голову бутылке.

– Это даже нельзя было назвать аварией, – продолжил я, ковыряя единственную свою пару обуви. – То есть да, саннстран вынес витрину. Наделал шума. Но все не выгляделотак… ну… смертельно.

Брякнул лед. В бокал знакомым звуком полился виски.

– Когда мы виделись в последний раз… – наконец сказал Минотавр за нашими спинами, – я рекомендовал Обержину не засыпать. Мог не проснуться.

– Он был чем-то болен?

– Работой. И женой – особенно с тех пор, как она стала его работой. Ученые! Ни в чем не видят меры.

– Обержин знал? – спросила Ариадна.

Я отстал от кед, поднял голову.

– Да.

Минотавр устало рухнул в кресло. Виски плеснул на ковер.

– О системе, атрибутах… – Он мрачно затер ворс ботинком. – О том, на кого по-настоящему работал. Даже о вас… Рубил по всем статьям. В Обержина долго, планомерно вкладывались, и он не жадничал, воздавая. Толковым оказался мужик. Но в последние дни многое совпало; учитывая же, что совпадений не бывает… Короче, я был бы рад, откинься он по ряду естественных причин. Но это покажет вскрытие.

– Когда его назначат? – уточнил я.

После пары глотков Минотавр сверился с часами:

– Когда его закончат, ты имел в виду? Жду звонка.

Я изумленно подался к столу:

– Это хоть в какой-то мере законно?

– Что за странные категории? Всех вскрывают. Просто некоторых – еще теплых. И до приезда юристов, у которых, не дай бог, обнаружится запрет.

В восходящем окне над его головой плыли промышленно-коричневые тучи. Если бы Минотавр поднял взгляд, то назвал бы их правдоподобно скучными. Но скучно на улице не было – только сегодня перед нами сорвало и уволокло в реку рекламную растяжку. Близилась кульминация октября.

– Разве это не слишком? Мы-то, может, и на обочине социальной жизни, но Ян Обержин – нормальный человек. У него есть семья, друзья, коллеги… наверное. Нельзя же взять и…

Меня прервал звонок. Минотавр красноречиво развел руками и нашарил в кармане джинсов априкот.

– Олья! – воскликнул он, подрываясь. – Почему так долго, Олья? Он что, сопротивлялся?

Это значило: отстань. Значило: конечно, можно.

Откинувшись на спинку стула, я вздохнул и посмотрел на Ариадну. Ее покорно сложенные ладони белели сквозь сумрак. Лицо казалось отрешенным – но не взгляд; не черные, омытые заполярными водами зрачки, что мерили чужие шаги, осмысливали жесты, читали паузы, соотносили интонации.

Ариадна почти всегда молчала. Ничего не просила. А если и разговаривала с кем-то, кроме меня, то больше паузами, нежели словами. Все привыкли делать вид, что ее нет. Не от малодушия – просто так получалось. Но Ариадна была. Она смотрела, слушая и запоминая, она присутствовала в физическом мире полнее, чем кто-либо, – просто потому, что ей больше негде было быть.

– Что-что? – наигранно удивился Минотавр. – Сколько сердечных приступов? А про коронарную недостаточность можно еще раз?.. Как интересно! Обвешался докторскими, как орденами, а смерть все равно была уделом других… А? Что? Сейчас запишу, да.

Он порылся в бумагах и выудил желтый карандаш.

– Да насрать. У нас не заповедник козлов отпущения. Кто там на смене – судя по голосу, девочка с ромашками? Попроси скинуть мне черновик.

Зажав ухом априкот, Минотавр выводил цифры на мелованном клочке июля, но затупившийся желтый грифель писал больше вмятинами, чем цветом. Раздраженно фыркнув, он отложил смартфон на стол, перевел звонок на громкую связь и прихлопнул ладонью край елозящего листа.

– …не менее, – продолжила Ольга из динамика, гулко, как в туннеле. – На месте поражения найдена атра-каотика. Пробу отправили на дополнительный анализ, но…

Минотавр замер.

– Предварительный вывод по состоянию тканей?

– В пределах «дружественной нормы». Но я бы не…

– Тогда плевать. Мужик собрал букет инфарктов. Атра-каотика всегда липнет к слабому.

– Но Обержин доработался до наблюдательных советов. Он наверняка знал правду. В Эс-Эйте с таких дружественную норму еще на парковке сдувают.

– И что?! – начал раздражаться он.

– А то! – начала раздражаться она.

Это был классический ход их бесед.