Глава

Я начала писать этот дневник в январе, сама не зная зачем. Просто было что-то, что нельзя было держать внутри. Я никогда не умела молчать, но и говорить по-настоящему — тоже не умела. Поэтому я печатала. О крысах, о смерти, о маме, о магии, о том, как тяжело мыть клетку, когда внутри пустота, и как тепло становится от того, что кто-то маленький спит у тебя на груди.

Я не собиралась показывать эти записи кому-то. Они были слишком откровенными, слишком хаотичными, слишком… настоящими. Но потом что-то изменилось. Я поняла, что моя история — не только моя. Что кто-то, прочитав эти строки, сможет выдохнуть. Увидеть, что можно не быть идеальной. Можно не спать по ночам. Можно оплакивать хомячка через двадцать лет. Можно ошибаться, возвращаться, сдаваться и снова начинать.

Я не знаю, где заканчивается магия и начинается психология, где моя боль, а где — чужая, доставшаяся по наследству. Я не знаю, есть ли в этом тексте польза. Но я знаю, что он честный. А честность — это единственное, что у меня по-настоящему есть.

Читайте медленно. Не торопитесь меня осуждать. Я и сама себя осудила уже достаточно.

**17-01-25**

Со мной происходит сейчас нечто прекрасное. Я с трудом могу это как-то вербально сформулировать. Я наконец собрала себя из осколков. Вся моя работа над собой неким образом смонтировалась в ощущение. Я всё ещё работаю над собой и впереди вижу путь из постоянной работы над своим внутренним состоянием. Но сейчас очень серьёзная точка. Точка счастья и покоя моей души. Это началось вот уже как несколько дней. Не могу сказать, что случилось что-либо материальное — и вуаля. Просто эффект накопился и стал играть восторгающими красками.

Вчера я наконец помыла клетку, оставшуюся после крыс.

У меня было много крыс. Я их обожаю. Эти животные нежные, умные «ласкуши». Последние были два мальчика. Я назвала их Котик и Пёсик. Котик был белым и кудрявым. Он был где-то на недельку старше Пёсика, а жил он не в очень благополучной человеческой семье, посему он хлебнул какого-то горя. В связи с чем был слегка агрессивен и резок порой. Я за моими мальчиками поехала за город, было лето, вроде август. Семья, разводящая крыс, была не дома, и мне пришлось подождать их. Я была в предвкушении встречи с моими мальчиками. Я точно знала, что они здесь. Впоследствии я увидела, что эта семья живёт разведением животных. Чуть позже приехал парень посмотреть щенка и очень сомневался в породе или её чистоте. Я не вдавалась в подробности, просто была сторонним наблюдателем.

Так вот, я заранее предупредила, что заберу двух мальчиков, при этом я считала, что мне не нравятся крысы с красными глазами. Конечно же, я получила очередной урок о том, что важна только любовь. Крысы так воняли, что сложно было даже понять по запаху, что это именно крысы. Нам с тем парнем животных выносили на улицу, то есть я не видела, как живут эти люди. Но просто по запаху от животных было немного страшно. Из-за этого ощущения мне захотелось взять всех животных в охапку и уехать с дрифтом оттуда. Я знаю, как пахнет крысиная моча и каки. То есть как пахнут эти животные, если за ними не убирать. В целом не вижу в этих запахах ничего плохого, они естественны. Но от животных пахло совсем не так. Я до сих пор не понимаю, что это было и как могут жить люди в таком запахе.

Когда владельцы приехали, они оказались большой семьёй. Я и без запахов увидела, что они крайне нездоровые люди. Женщина вынесла мне крысок, они были достаточно взрослые, а я хотела маленьких мальчиков. Котик был один среди них маленький, и я достала его из картонной коробочки. Чисто внешне он меня не поразил. Бывает, ты смотришь на животное и думаешь: «Батюшки, это ж надо, какая красота». Вот мой Фунтик такой для меня. Я в любой момент могу подумать о нём и начинаю улыбаться. Могу подолгу пялиться на него, как будто если отведу взгляд, то он сразу исчезнет.

А вот Котик был с нежно-красными глазками, белого цвета и ещё кудрявый. Я ни разу не видела кудрявых крыс. А так как я ощущала эту странную вонь от дома хозяев, я вполне бы подумала, что это просто какая-то болезнь, но вот что было примечательно. Как только я взяла его на руки, он уставился мне в глаза, стоя на задних лапах и упираясь передними мне в грудь, и улыбался. Я почувствовала с ним связь. А затем он стал тянуться к губам и в первый раз, имитируя поцелуй, прикусил край моей нижней губы. Было ощущение, что он влюбился в меня и боится потерять. Это ещё потом продолжалось некоторое время, когда мои мальчики были уже у меня дома. То есть у нас.

А вот со вторым мальчиком были проблемы, потому что все крысы были большие. И тогда женщина вынесла моего Пёсика. Он совсем недавно родился и пока не открыл глазки. Женщина сказала, что этих малышей она продаёт как корм для змей, и что с большой вероятностью он у меня не выживет такой маленький, потому что его ещё должна кормить мама. У Пёсика были тёмно-красные глазки и окрас как у сиамского кота. Он весь был бежевый с полосками коричневого на попке и на носу. Я не сомневалась в своих силах как «крысиной матери», а потому сказала: «Беру». Я напомню, мне хотелось скорее забрать животных и сбежать, ибо энергетика у этих ребят была недружелюбная. Мне положили мальчиков в пластиковую баночку, в крышке которой были дырочки для дыхания. И я с моими прекрасными друзьями счастливая дала по газам.

Пишу это и вспоминаю своё счастье. Я крайне болтливый человек, потому мои животные как-угодно понимают хорошо человеческую речь. Наверно, чтобы когда-то сказать: «Завали эбало уже». Не знаю, но пока я ехала по трассе, я с мальчиками разговаривала и видела, что они оба крайне чувствительные особи. Они реагировали на мои слова. И когда я после паузы что-то произносила, Котик поднимался, стоя на задние лапки, и тянулся ко мне.

Я жила с ними счастливо. Иногда ругалась на них, иногда была виновата перед ними. Они менялись ролями в течение жизни: то один был активным и агрессивным, то другой. Иногда они дрались и кричали. Но в основном они спали вместе в гамачке, один на другом. Так как Пёсик был совсем крохой, когда я их взяла, он тянулся к Котику телесно. А Котик, бывало, хотел от него избавиться и ругался на него. Когда Пёсик был маленьким, я кормила его кисточкой для рисования, потому что его ротик был совсем маленьким даже для шприца. А потом клала его в чашку лифчика, и он там спал часами. Это было славное время.

Котик по-прежнему владел поцелуями: он мог бегать, бегать, а потом встать мне на грудь и поцеловать. Целовал он меня в губы или в нос. Пёсик поцелуи не любил, но любил меня пугать. Мог, например, резко побежать мне на лицо и также резко затормозить на груди. Я пугалась, правда. А он хихикал. Они жили в клетке, которая была всегда открыта. Так как я тогда уже работала с личными границами, активно их наращивала, то и к животным я старалась относиться уважительно. Соответственно, я брала их на руки, когда они просили. Как правило, просились они часто, но бывали и пробелы в нашем общении.

В прошлом феврале Пёсик заболел. Я сразу же поехала в ветеринарную больницу, ему ставили какие-то уколы, ему становилось всё хуже, и он умер у меня на руках в страшных конвульсиях.

Котя остался один, и я надеялась на него, что его жизнь может быть намного дольше. А в октябре он стал плохо себя чувствовать. И в этот раз я не стала мучать его поездками в больницы, я просто была рядом. Это продолжалось так долго, что в какой-то момент мне показалось, что он сейчас придёт в норму и останется жить надолго. В какой-то момент он перестал есть и пить. У меня были крысы, и я видела, что так начинается конец. Но я старалась всё равно накормить и напоить. И тут он начал снова питаться. Причём в какой-то момент он стал есть очень много — по объёму как половину себя. И резко пошёл на поправку. И так было несколько раз.

Всё это время он становился всё холоднее и холоднее. Я постоянно грела его на груди. Просто всё время, сколько была дома, я клала его себе на шею или грудь, и ему было хорошо. Он начинал лизать мне руки. А иногда у него хватало сил на поцелуй. В последний день он был совсем холодный. Я положила его на себя и сама стала мёрзнуть от его холода даже под одеялом. Я долго думала, как его согреть, и набрала в стеклянные банки тёплой воды, поставила их под одеяло и положила Котика между банками. Мне показалось, что он оживился. Он даже стал шевелиться.

А вот когда вода остыла, я собиралась её поменять, он стал умирать. Я пока не научилась реагировать на смерть осознанно. Я всё знаю, всё понимаю, но мой эгоизм оказывается сильнее. И каждый раз для меня смерть моих животных была огромным горем. Только вот фокус в том, что я каждый раз не проживала это горе, а ехала за новой крысой и как бы компенсировала эту потерю. На самом деле нет. Всё это непрожитое горе копилось внутри меня. И вот с уходом Котика оно разлилось во мне, и я не побоялась остаться один на один со своей тоской. Я плакала, смотрела видео и фото моих мальчиков. Я подходила к клетке, и моя душа начинала ныть. Потому что мне хотелось увидеть мои любимые глазки. А их уже там не было.

Мне повезло, что я занимаюсь магией и могу поговорить с душой. Я очень много разговаривала с Котиком и каждый раз плакала, а он меня успокаивал. В одном из разговоров он сказал мне, что я его согрела перед смертью, а он меня согреет после. Так как я была раздавлена своей потерей, я не обратила на эти слова внимания. Надо сказать, что я всё время мёрзла. Много лет подряд. Бывали моменты, когда я согревалась. Это происходило во время активного движения, а потом я быстро начинала мёрзнуть. По этой причине я ходила в куче одежды дома, включала кондиционер на тепло, а также всякие «дуйки», пледы и прочее. И всё равно не могла согреться. Ну ещё в крайние моменты, когда становилось невыносимо, я ложилась в горячую ванну. Но эффект был слишком недолгим.

И вот прошла пара дней, и мне становилось всё теплее. Кстати, я сейчас сижу в одних трусишках и печатаю это. Я рассказываю это не для того, чтобы кто-то помастурбировал, а как факт помощи моего мальчика, которая не прекращается по сей день. В общем, я перестала с тех пор мёрзнуть. Да, бывает, когда я перегуляю. Но раньше это было постоянное состояние, а теперь я ощущаю внутреннее тепло. И навсегда останусь благодарна моему маленькому кудрявому мальчику.

Я похоронила Котика. Я делала всё, чтобы облегчить своё состояние. Но я не могла убрать клетку. Мне ощущалось это разрушением памяти о моих птенчиках. И вот с октября она стояла на своём месте, и я порой подходила и смотрела на неё. А вчера я наконец смогла помыть её. И снова разговаривала с душой моего прекрасного белого друга. Я всё ещё плачу и потому буду работать над собой в этом направлении. Потому что внутри меня всё ещё есть останки чувства, что только я могу решить, кому сколько жить, что я не разрешаю уходить тем, кого люблю. Но я точно знаю, что и с этим я справлюсь.

Ещё проблемой является чувство вины: что я не радовалась каждую секунду пребывания этих пирожочков со мной, что я не давала им всё самое лучшее, что я могла долго не убирать их клетку, что я не всегда кормила их вкусностями, что я иногда ругалась на них. Но всё же я благодарна им за то, что они выбрали меня. Были со мной сколько смогли, такие потрясающие, такие «сладковкусные» и «целовательные». Спасибо, мои небесные облачка.

А ещё вчера я захотела готовить. Я много лет не готовлю, мне совсем не хочется. Я долго жила на покупной еде. При этом я ощущала только плюсы. Порой даже не надо мыть посуду после приёма пищи. По-моему, это крутой дар развитого общества. Я всегда говорила, что не хочу тратить на готовку время. Но на самом деле причина была в другом поле. Вернее, это комплекс причин. И действительно, когда я работала на двух-трёх работах, я приходила домой отжатая максимально. Мне не хотелось совсем ничего. А уж готовить точно. Это было бы последнее, что я бы делала. Но дело было в том, что я была в депрессии длительное время. Мне было тяжело даже выполнять более простые функции, например, мыться. Я могла несколько часов вести внутренний диалог, чтобы подняться и пойти помыться. У меня уже не было сил делать эти движения или просто встать. Конечно, когда всё даётся с таким трудом, речь даже не заходит о готовке. Зато старшее поколение высказывается о лени молодых, что мы в целом ленивые и неспособные на нормальную жизнь.

А вот в детстве для меня это был такой творческий процесс. Я готовлю где-то с лет пяти. Но помню себя готовящей в семь. Это были сложные блюда типа борща. Вообще у меня не было никаких ограничений. Ограничения были финансовые: многие рецепты я просто не могла реализовать, потому что надо было покупать много продуктов. А так я с удовольствием готовила много и долго, большими порциями. Я помню, как раздавала пироги, пиццу и торты соседям. Тогда взаимоотношения с людьми строились как-то иначе. Мы все друг с другом делились. Лично я считаю самой сложной готовку с тестом. И я ей владела. Тут даже важно, что я делала это с большой любовью. Тогда не было интернетов. Я помню, как искала в своей кулинарной книге рецепт, который могу сегодня приготовить. Бывало, я устраивала дикий бардак, всё было в муке.

У нас дома часто не было воды. Горячей не было вообще, а холодную отключали. Поэтому я брала высокое эмалированное голубое ведро и шла на колонку, а жили мы на пятом этаже. И просто чтобы помыть посуду, я проходила буквально такой большой путь. Мне как раз всю взрослую жизнь казалось, что именно поэтому я перестала готовить. Я даже помню, как деревенели пальцы от холодной воды и совсем не гнулись. А когда ты готовишь сложные блюда, всяких чеплашек, мисочек, ножей, досок огромное количество, и всё жирное, везде засохший фарш, крем, маргарин. Ну и тогда я жила в маленькой квартире, в которой даже кухни не было толком. В общем, я готовила примерно лет до тринадцати. А потом отрубило напрочь, как будто и не было никогда у меня такого навыка. Я сейчас даже не помню, как блины приготовить, хотя в детстве чуть ли не каждый день их жарила и через день жарила оладьи с капустой.

Вроде было и было. Но я всё время оглядывалась на свои умения. Мне казалось, будто я себя где-то потеряла. Самое главное в этом воспоминании не то, что я делала это, а как я это делала: с каким воодушевлением, как я радовалась возможности готовить. Если бы мне давали деньги на готовку постоянно, я бы каждый день готовила все блюда, которые находила в кулинарных книгах.

А когда я уже была взрослой, мне вдруг стало понятно, что то, что я сама готовлю, я не могу есть — мне не вкусно. Я ощущала энергетику еды. И мне совсем не было приятно поглощать такое. Зато готовую еду я могла усвоить нормально. Ко всему прочему я всю жизнь до девятнадцати лет была жирненькая. А где-то в двадцать похудела. И, видимо, у меня пропали резервы жира. И когда я ощущала голод, мне надо было его удовлетворить очень быстро. Я обнаружила, что не могу терпеть: у меня как будто отключаются быстро все системы организма, и нужно как можно скорее что-то в себя закинуть. А готовка такого не предполагает.

Самое главное, что я научилась не заставлять себя. Поэтому я не пыталась себя заставить готовить, несмотря на нежелание. Но в глубине себя я всё время ждала, когда вернётся моя любовь к такому виду созидания. Несколько лет назад я купила квартиру. Тут у меня появилась кухня. Настоящая кухня, не отгороженные двадцать сантиметров от прихожей, а кухня. Я всё время, смотря в будущее, думала о том, что когда-то точно буду готовить. Может, это странно, но это была моя мечта — вернуть себя прежнюю. В целом на этой кухне я уже готовила больше, чем на любой другой, кроме кухни детства. Я считаю готовкой даже варку гречки в кастрюльке. Но вот вчера я как будто впервые за всё это долгое время ощутила этот внутренний позыв. Я начала искать какой-нибудь рецепт (я теперь не умею ничего готовить по наитию, как раньше, мне нужен хорошо расписанный рецепт). И вот я нашла горячее блюдо с фаршем в духовке (дело в том, что я не ем жареное). В этот момент что-то во мне возликовало: это было не амплитудное восхищение, предвкушение, это было что-то тихое и сладкое, такое нежное. И я уже обрадовалась. Моя радость была по поводу того, что я это ощущаю. Не важно было, как будто, буду ли я готовить. И наверно я в последний раз такое чувствовала в детстве — такое ничем не замутнённое ощущение удовольствия. Уже взрослая я готовила и испытывала гордость по факту окончания процесса, ещё я вроде принимала себя в роли женщины, когда готовила. А теперь я освободилась от этих зависимостей, я это точно понимаю. Это был только первый раз. А я понимаю, что это стало возможным, потому что я преобразилась. Я собрала себя из осколков боли и трансформировала в цельное и прекрасное существо. И потому я снова ощущаю эту тягу к созиданию. Я бесконечно рада. Может, я не буду готовить каждый день, может, я не начну печь как когда-то, но главное — я начала любить жить. Всё это время я была как будто мертвой, огрубевшей, чёрствой. Я была разрозненной и состоящей из частиц. Каждая из них тянула меня в свою сторону, из-за чего я медленно продвигалась вперёд, потому что больше усилий я прилагала к внутренней борьбе и боли. Просто чтобы не свихнуться и буквально продолжать свою, пусть тоскливую, но всё же жизнь.

Опять же, у меня достаточно часто происходят откаты. Это даже не откаты. Я ощущаю себя морем: за приливом следует отлив. Может быть, совсем скоро я перестану испытывать эту покойную радость и снова перестану ловить удовольствие каждого мига, но я буду хранить воспоминание о том, что так можно жить, и буду стремиться снова к такому состоянию. Я больше не боюсь. Какой-то пазл полностью собран внутри меня и собран навека. Я это ощущаю так. Больше меня не раскачать и не сделать беспомощной. Я море, мои воды тихи и волшебны.