– Бога нет! – тоже улыбнувшись, отдал ей снова честь военный.

Раиса Адамовна, отдышавшись, медленно перешла на другую сторону улицы, долго развязывала запутавшиеся шнурки ушанки, после чего сняла шапку, перекрестилась на дом и поклонилась ему.

Затем медленно, словно обреченно, она пошла на улицу Воровского, которая раньше именовалась Поварской, к другому дому, который был ей тоже знаком: в нем с конца 1917-го года располагалась Всероссийская Чрезвычайная Комиссия и туда в феврале 1918-го доставили Раису Адамовну, предварительно реквизировав все ее имущество. Тогда в этом здании, в отличие от большинства московских домов, всегда и всюду горел свет. Миновав несколько проходных залов, заполненных подвижными людьми в кожаных куртках и красноармейцами в серых шинелях, конвойный подвел ее к мужчине с пышными усами, в сером военном кителе без погон. Усатый, шевеля губами, читал какую-то телеграмму.

– Вот, Абрам Яковлевич, контру задержали!

Мужчина бегло и досадливо глянул на Раису Адамовну и сверкнул глазами на красноармейца:

– Шо ты мне, Корнеев, вместо контриков девиц все таскаешь? Мне их размещать уже негде! Тут аврал – правительство переезжает! Не до баб!

И уже более мягко добавил, обращаясь к Раисе Адамовне:

– Вы, барышня, идите себе с богом. Пока. И лучше нам больше не попадайтесь.

И, поднеся к носу солдата свой огромный кулак, на который конвойный опасливо скосил глаза, он снова углубился в чтение документа.

На трясущихся ногах Раиса Адамовна вышла из особняка, а потом, ломая каблуки, побежала куда глаза глядят из голодного, страшного города, на который, словно Божья кара, обрушился мор.

Она решилась вернуться в Москву она лишь в 1921-ом году. Состав уже подкатывал к перрону, и Раиса Адамовна как в бреду, как в горячке, с волнением наблюдала приближение вокзала, и очень знакомая песенка, которую напевала худенькая девочка напротив с тряпичной куклой в руках, щекотала ее сознание, как что-то неуловимое из далекого прошлого, что силишься вспомнить и вытащить из-под наслоений памяти, но оно, каждый раз выскальзывая, проваливается куда-то все глубже и глубже.

И вот спустя четверть века опять перед ней это здание. Шесть колонн. Огромный цветник перед домом. Парк. И все словно шепчет, предупреждает, напоминает: «Больше нам не попадайся, не попадайся!» Судьба ее берегла и кружила все это время объездными путями и дорогами, но, как в сказке, дальше было не проехать, не проскользнуть, не завернув сюда, в этот дом. И, как тогда, ей надо было чудом пройти сквозь него и вернуться. И хоть в особняке давным-давно не было чрезвычайки, все равно ноги подкашивались, перехватывало дыхание и бешено колотилось сердце. А сгущавшиеся сумерки лишь усиливали страх и тревожность.

Обойдя большую круглую клумбу по гравийной дорожке и приблизившись к зданию, Раиса Адамовна обратила внимание, что у входа стоял легковой автомобиль. Переведя дух, она поднялась по скользким ступеням и потянула за ручку массивную дверь – та поддалась. Внутри было темно. Женщина достала из кармана бережно завернутое в носовой платок пенсне и надела его. В отдалении, за письменным столом, освещенным настольной лампой, она увидела молодого человека, который, явно скучая, пролистывал какую-то книгу. Когда Раиса Адамовна, не чуя под собой ног, приблизилась к нему, он с интересом принялся рассматривать ее.

– Здравствуйте! – сказала она, не узнав своего голоса.

– Добрый вечер! – энергично отозвался молодой человек.

Выдержав некоторую паузу, он спросил:

– Вы, гражданка, по какому вопросу?

И не дождавшись ответа, продолжил:

– По поводу вступления, восстановления или, может быть, вы вернулись из эвакуации? Я вас не припоминаю, – прищурился мужчина.

Впрочем, уставшая посетительница скорее вызывала жалость, чем подозрение.

– По всем сразу! – выдохнула Раиса Адамовна, снимая ушанку.

– По всем сразу? – ухмыльнулся он. – Ну, тогда вам повезло: Александр Александрович здесь, недавно вернулся из командировки. Я сейчас. Садитесь.

Дежурный стремительно скользнул по коридору и открыл третью дверь справа. Свет из дверного проема жадно выхватил из темноты прямоугольник противоположной стены, в котором маячила подвижная тень дежурного. Отозвался эхом в пустом коридоре короткий разговор, слов было не разобрать, послышался смех, потом молодой человек выглянул и крикнул:

– Проходите!

Раиса Адамовна тяжело поднялась и заковыляла к четко очерченному прямоугольнику света в туннеле коридора. Дежурный быстро пронесся мимо нее обратно на свое место. Поравнявшись с дверью, она заглянула внутрь. Просторный кабинет был практически пуст: посередине его одиноко стоял большой письменный стол, остальная мебель была сдвинута в правый угол. С портрета на стене до дрожи знакомый усач улыбкой приветствовал Раису Адамовну, внимательным взглядом не упуская ни одного ее движения. За столом сидел стройный светловолосый мужчина в военной форме и наливал в стакан прозрачную жидкость из бутыли, которую он тут же спрятал под стол. Левым плечом он прижимал к уху телефонную трубку, то ли разговаривая с кем-то, то ли пытаясь дозвониться. Он приветливо указал Раисе Адамовне на стул и, сделав извиняющийся жест, залпом опрокинул содержимое стакана, слегка поморщившись. Раиса Адамовна притворила за собой дверь и присела на краешек стула, пристроив на коленях мешок. В кабинете было жарко, и она расстегнула пальто.

– Не обессудьте, я с дороги, замерз, – извиняющимся тоном обратился хозяин кабинета к посетительнице. А дальше, отвернувшись, продолжил уже по телефону:

– Ну, Марго, не капризничай! Ну конечно, ты всех знаешь: будут Миша, Валя… Костя с передовой вчера вернулся, материал для «Красной звезды» привез. Посидим, то да се… Ну вот и хорошо! Через час я заеду.

«А Александр Александрович не больно-то и похож на свои фотографии. Ретушируют их, что ли?» – подумала Раиса Адамовна.

Мужчина положил телефонную трубку на аппарат и несколько секунд рассматривал странную посетительницу: «Каких только людей сюда ни заносит. И эту, наверняка, привела нужда. Кто она? Вдова какого-нибудь критика или прозаика? Нет, наверное, все-таки поэта».

– Какое у вас ко мне дело? – посматривая на часы, спросил он с едва скрываемым беспокойством.

Раиса Адамовна все это время пыталась развязать мешочек, но пальцы словно одеревенели.

– Жить тяжело, Александр Александрович. Помогите как-нибудь.

Мужчина озадаченно посмотрел на нее:

– Всем тяжело – война. У нас писательский союз. Если вы тоже пишете, то поможем чем сможем. Вас как зовут?

– Раиса Адамовна Кудашева.

– Что-то не припомню такой писательницы, – откинулся на спинку стула Александр Александрович, доставая пачку папирос.

– Я писала. Стихи. Их печатали когда-то. Только очень давно, – спешно заговорила Раиса Адамовна и в отчаянии снова дернула за тесемку мешочка, но узел не поддавался, а пальцы по-прежнему не слушались.

Мужчина чиркнул спичкой и, заметив ее замешательство, и уже успокаивающе произнес:

– Да вы сами прочтите что-нибудь.

– Ну что ж, извольте.

Александр Александрович устроился поудобнее, выпустив дым через ноздри.

Облизав сухие губы и уставившись в пол, Кудашева начала:

– Гнутся ветки мохнатые

Вниз к головкам детей;

Блещут бусы богатые

Переливом огней;

Шар за шариком прячется,

А звезда за звездой,

Нити светлые катятся,

Словно дождь золотой…

По мере того как читала Раиса Адамовна, лицо Фадеева все более и более вытягивалось, и на нем читалось неподдельное изумление. Постепенно преодолев его, он тоже зашевелил губами, отложил папиросу, повторяя наизусть вместе с Кудашевой эти строки.

Поиграть, позабавиться,

Собрались детки тут.

И тебе, ель-красавица,

Свою песню поют.

Все звенит, разрастается,

Голосков детских хор,

И, сверкая, качается

Елки пышный убор.

В лесу родилась елочка, в лесу она росла,

Зимой и летом стройная, зеленая была!

Метель ей пела песенки: «Спи, елка… Баю-бай!»

Мороз снежком укутывал: «Смотри, не замерзай!»

Закончили они вместе, и оттаявший, просветлевший Фадеев почти закричал:

– Так… так это вы написали?! Я с детства помню эти стихи и всегда плакал над последними строками, когда елочку срубали «под самый корешок»! Где ж это было напечатано: в «Малютке» или «Солнышке»? Кажется, в «Малютке». А это, это ваше?

– У бабушки Забавушки

Собачка Бум жила,

Однажды Буму бабушка

Пирожных испекла,

– На, Бум, бери тарелочку,

Пойдем с тобой в буфет…

Глядят, а мышки съели все,

Пирожных больше нет! – с улыбкой продекламировал Фадеев.

– Да, – дрожащим голосом подтвердила женщина.

– Стойте, а это тоже ваше?

И Александр Александрович с выражением начал:

– День прошел. Бегут гурьбой

Наши школьники домой.

– Ах, как славно мы учились!

– Я две сказочки прочла!

– Я писала все в тетрадку!

– Я срисовывал лошадку!

Завтра мы пойдем опять,

Как бы только не проспать!

– Мое, мое, – взволнованно шептала Раиса Адамовна, а по лицу катились слезы– то ли счастья, то ли благодарности…

Фадеев встал, одернул гимнастерку и вышел из кабинета в коридор. Поэтесса видела через открытую дверь его ладную фигуру в дверном проеме.

– Максимов, да ты знаешь, кто это? Хотя тебе не понять, ты слишком молод! Примешь у Раисы Адамовны все бумаги, оформишь в Союз и про паек не забудь!

– Служите где-нибудь? – спросил он, уже обращаясь к Раисе Адамовне.

– Да, в библиотеке…

– Это хорошо. А далеко отсюда живете, товарищ Кудашева?

– В Можеровом переулке.

– Далековато, черт. Скоро комендантский час. Максимов, отправишь товарища Кудашеву на моей машине. Потом авто отошлешь на квартиру к товарищу Алигер. Я доберусь пешком.

Фадеев накинул шинель, шапку, плеснул в стакан еще немного жидкости, и, посмотрев на Кудашеву, приглашающе качнул головой в сторону бутылки:

– Да нет, спасибо, что вы, – смущенно заулыбалась и отерла слезы с глаз Раиса Адамовна.

– Не робей, товарищ Кудашева, свернем мы хребет фашисту, вот увидишь.

Александр Александрович медленно выпил, попрощался и, на ходу подпоясываясь ремнем, вышел из особняка.