«Сотрясение мозга» – понял я. – «Причем довольно сильное».

Я подполз к немцу и увидел, что он плачет. Еще бы – было от чего – рука его была вывернута совершенно неестественным образом и зажата между двумя балками перекрытия, концы которых скрывались под завалами стен. Пока я был в отключке, он пытался высвободить руку, но только сделал себе хуже – разорвал китель и вывернул руку еще сильнее, теперь раздробленная кость при каждом движении рвала живые ткани. Кровь стекала по кителю на форменные штаны и капала на пыльный кирпич.

«Да, выглядишь ты неважнецки» – сказал я про себя. Он же тихо ругался на немецком.

«Что, больно?» – спросил я его наконец. Он повернулся ко мне, но ничего не ответил, только в последних отблесках света уходящего дня увидел его глаза, полные слез, боли и страха.

«Воды» – прошептал он. Мне вдруг стало жалко этого уже взрослого, уставшего мужика, испытывающего сейчас ни с чем не сравнимую боль, я отстегнул от пояса на две трети полную фляжку и поднес к его губам. Он жадно отпил два глотка, больше я ему не дал. Он вымученно, сквозь слезы улыбнулся и поблагодарил.

«Как зовут тебя, парниша?» – спросил он

«Саша» – ответил я

«А меня – Вольфрам» – ответил он, – «Редкое имя, да?» – и попытался улыбнуться опять. Но глаза его кричали о боли.

«Саша, помоги мне, не могу больше» – попросил он. Я подложил под него кирпичи так, чтобы он не висел на переломанной руке, и ему стало легче, он перестал стонать.

«Еще полчаса и мы с Германом – он махнул рукой в сторону, где погибли наши товарищи – сбежали бы и улетели из Германии. И чего вы хотели у нас узнать? Кругом паника и бардак, никто ничего не знает – ни количества техники, ни людей, ни боеприпасов. Все бегут, не зная куда и откуда.»

Наступила ночь, мы попеременно забывались сном на неудобном ложе из кирпичей и досок, постоянно прерываемым то далекой канонадой, то близкими разрывами. Утром началось наступление – снова взрывы, стрельба, крики. Но я не стал тратить силы на попытки привлечь внимание – было совершенно очевидно, что в пылу боя никто не обратит внимания на стоны из-под завалов.

Так прошел еще один день. К вечеру немец все реже приходил в себя, в бреду звал Марию, просил воды, рыдал в голос, вспоминал детей, какой-то Людерец и проклинал Де Бирс… Вначале я пытался уловить смысл его бреда, но не смог и плюнул.

«Саша!» – позвал меня Вольфрам, когда все на улице стихло, и на руины города стала опускаться темнота. – «У меня началось заражение крови». – и снова впал в забытье.

Я потрогал его. Он был горячим, лоб покрыла испарина, сердце колотилось, как бешеное, кожа вокруг плеча посинела – это было видно даже в опускающейся тьме. Кроме того, судя по всему, была очень большая потеря крови – из предплечья с каждым ударом вытекало по капле. Я понял, что ему совсем немного осталось. Я принялся кричать – я искренне верил, что улицы заняты нашими, что в госпитале ему помогут – отрежут руку, но Вольфрам останется жить. Но ответа не было.

Силы стали покидать и меня, я тоже рухнул рядом с ним, голова раскалывалась, болели глаза, не переставало тошнить, совершенно не хотелось есть, но нестерпимо хотелось пить. Ночь накрыла камеру, из которой не было выхода. Я забылся на обломках кирпичей. Не знаю, сколько прошло времени, как я проснулся от шипения из угла с немцем.

Превозмогая накатившую боль, я подполз к Вольфраму.

«Саша, – прошипел он иссохшими губами. – воды!» Я достал фляжку и нащупал его лицо. Оно горело – я не представлял, что человеческое тело может быть такой температуры. Даже сквозь китель чувствовалось как неровно и быстро стучит его сердце. Я вылил последние капли в его пересохший рот.

«Спасибо, Саша. Я умираю, Саша. Ты хороший человек. Ты как мог, облегчил мои муки, хотя и мог просто пристрелить. Я не хочу, чтобы ты думал, что я враг. Меня умело убедили, наобещали, вселили в сердце злость и ненависть. Прости меня.»

«Я прощаю тебя. Ты достаточно пострадал» – только и смог ответить я.

«Я расскажу тебе свою тайну, вдруг ты выживешь и тебе она пригодится» – сказал Вольфрам.

Каждое предложение давалось ему все труднее и труднее. Иногда он забывался между фразами. Я был ненамного лучше – силы иногда оставляли и меня, поэтому в памяти остались обрывки фраз, из которых сейчас я не могу соткать полную картину.

Он рассказывал о том, что родился в Юго-Западной Африке, железной дороге Людерец-Зейхам, на которой работал его отец, об алмазной лихорадке, о проигрыше Германии в Великой войне, о Южно-Африканском Союзе, о грабительских ставках Де Бирс… О том, что работал в Колманскопе, о найденных крупных алмазах, которые не сдавал за бесценок, потому что сильно упали цены после Великой депрессии. О том, что поддался на красивые слова о великой нации и о новых обещанных землях и пошел добровольцем. И, наконец, о том, что перед тем, как уплыть в Германию попал в больницу и замуровал все алмазы в цемент штукатурки над оконным проемом 12-й палаты больницы Колманскопа.

– Вот и все, Алекс. – Завершил свой рассказ дедуля и дал понять, что очень сильно устал.

Я обнялся с дедулей на прощание и отправился домой по пустой ночной Москве.

«Бред какой-то!» – Думал я. «Не, ну понятно, уже 90 стукнуло. Придумал целую историю. Главное, еще какой-то Кильманшток…. Или нет, Квартаскоп….Не, там холм какой-то с фамилией… Ладно, посмотрю как-нибудь на досуге.»

***

А через 2 недели, когда на Москву упал первый трескучий заморозок, дедули не стало. Я как обычно позвонил ему узнать, как дела, но он не поднял трубку. Целый день я названивал, а он так и не отвечал.

«Не слышит телефон», – решил я, и утром направился к нему в гости.

Тщетно давил я кнопку дверного звонка – сигнал пиликал в квартире, но шарканья шагов по коридору я так и не услышал. Пришлось спускаться в машину и брать собственный ключ. Потом были похороны, оформление бумаг, разборки с родственниками, объявившимися откуда ни возьмись и принявшимися копаться в дедулином белье. Это было неприятно, но пришлось все это пережить. И только спустя полгода, когда круги на воде после его смерти стали утихать, я опять вспомнил об этой истории, фактически о последнем разговоре с дедулей.

Стоило мне набрать в строке поисковика слова Колманскоп, как на меня посыпалось куча информации о затерянном в песках пустыни Намиб пустынном городе, который когда-то был центром алмазной лихорадки, успел побыть самым богатым городом Африки, пережить яркий, но краткий расцвет, когда в баре города можно было выпить любое шампанское из Франции с ледника, когда любые новинки техники появлялись в этом городе первыми на Африканском континенте. Где появился первый рентгеновский аппарат, но не для лечения, а для поиска украденных и спрятанных внутри себя старателями алмазов. Где посреди пустыни производили лед, варили пиво и пекли хлеб.

Однако очень недолго просуществовал этот чудесный город, очень быстро россыпи исчерпались, город стал приходить в упадок и был полностью покинут в 50-х годах двадцатого века и стал попросту заноситься песками окружающей его пустыни.

Все отрывочные сведения, переданные дедуле Вольфрамом, так или иначе подтвердились. Действительно, алмазы были открыты в период немецкой колонизации Юго-Западной Африки, действительно при строительстве железной дороги от Людерица вглубь материка через пески пустыни Намиб. Действительно, после Великой войны, так до начала Второй Мировой называли Первую, эта территория вышла из-под контроля Германии и стала управляться Южно-Африканским Союзом, прародителем нынешней ЮАР, а месторождения отдали под контроль британской Де Бирс. Имело место и значительное падение цен на бриллианты после Великой Депрессии (что вполне логично), в связи с чем рентабельность добычи алмазов в Колманскопе значительно упала.

Сведения в русскоязычном интернете были представлены на куче сайтов, но по сути были сплошным копипастом, сплошным набором одинаковых фраз, явно когда-то кем-то переведенных с какого-то иностранного источника. Пришлось включить английский и, в первую очередь, немецкий и начать изучать иностранные источники. Но ничего кардинально нового из ни тоже почерпнуть не удалось. Вся история города была как на ладони – от самого основания до полного запустения. Мне даже стало казаться, что имеет место какой-то заговор – но как досконально я ни пытался изучить его историю, все упиралось в относительно стандартную версию со стандартным набором фраз. Тем не менее, все сведения, которые я находил в интернете, подтверждали слова, переданные дедулей при последнем разговоре. И это приводило меня во все большее замешательство.

Можно предположить, что все это правда – слова Вольфрама (что за имя дурацкое – нить из лампочки) действительно произнесены там, под руинами Берлина, и в больнице Колманскопа замуровано действительно целое состояние, и дедуля действительно вдруг вспомнил все обстоятельства контузии. Может, ему все это приснилось, причем так складно, и немец из Людерецких, и краткая история Колманскопа… Конечно, он не умел пользоваться интернетом, прочитать об этом ему было негде, но почему он не мог слышать об этом во время своих многочисленных командировок? Не исключено, что и в Намибии он был, ведь в свое время Советский Союз дружил с Намибией… А мозг во сне способен дорисовать очень даже реалистичную картинку, сплести воспоминания и реальность в причудливый и вполне реалистичный узор. Вот блин, даже спросить теперь не у кого.

Я горько пожалел, что не придал значения этому рассказу сразу после изложения. Несмотря на всю фантастичность ситуации, все сходилось чересчур ровно – история, рассказанная немцем, контузия, обстоятельства спасения дедули, история Намибии…

Все чаще вечерами я представлял себя в залитой солнцем пустыню Намиб, засыпанный песком город, улицы с заброшенными рельсами железной дороги, заржавевшие вагонетки и остовы старинных машин, навечно припаркованные у обочины, цветы, пробивающиеся среди голых камней после дождя. Благодаря тому, что в интернете было очень много фотографий Колманскопа, это было несложно, и уже к середине весны я часто обнаруживал себя сидящим на кровати, словно лунатика, мысленно бродящего по занесенному песком городу. Иногда мне снился сон, в котором я при помощи зубила и молотка отбивал штукатурку над оконным проемом палаты номер 12 и в руки мне падают крупные, как бобы, алмазы. Солнце нещадно (странно, ведь я в помещении) греет мое темечко, ничем не прикрытое, от солнечного удара в глазах темнеет, я падаю с подоконника и просыпаюсь.

Я долго гнал от себя эту мысль, пытался всячески отвлечься. Но ничего – ни посиделки с друзьями до глубокой ночи, ни попытка увлечься новой компьютерной игрушкой, ни мимолетные, а оттого страстные увлечения никак не помогали, вскоре уже почти каждой ночью я подпрыгивал от навязчивой идеи о кладе, ждущем меня в больнице Колманскопа.