Он чуть наклонил голову. — Когда вы построите хотя бы один объект в срок и без убытков, тогда поговорим о жизни. А пока давайте вернемся к теме, в которой вы хотя бы теоретически полезны.

Кто-то усмехнулся. Молодой покраснел и замолчал.

Совещание пошло дальше, но осадок остался. Не у молодого — у самого Алексея.

«А в жизни?»

Смешной вопрос.

Поздний.

Ненужный.

После совета он закрылся в кабинете и минут пять просто сидел, не включая компьютер. За окном медленно ползли облака. На соседней крыше рабочие что-то чинили, один из них курил, глядя вниз. Алексей вдруг поймал себя на том, что завидует этому человеку. Не жизни его, конечно. Не зарплате, не условиям, не перспективам. А вот этой простой способности стоять посреди дня, курить и смотреть в пустоту без ощущения, что каждая минута должна приносить пользу.

Телефон снова завибрировал.

На этот раз звонил Игорь.

Они дружили еще с института, если это вообще можно было назвать дружбой. Скорее, Игорь был одним из немногих людей, кто помнил Алексея до денег, до кабинетов, до водителей и помощников. Когда-то они вместе снимали квартиру, пили дешевый коньяк, спорили о будущем и были уверены, что жизнь вот-вот начнется по-настоящему.

Потом у каждого началась своя.

— Да, — сказал Алексей.

— Живой? — спросил Игорь вместо приветствия.

— Пока да.

— Уже хорошо. Слушай, ты сегодня приехать сможешь вечером?

— Зачем?

— У меня день рождения, если ты вдруг забыл.

Алексей помолчал. — Не забыл.

Он действительно забыл.

— Посидим спокойно, свои будут. Без пафоса. Приезжай хоть на час.

— Посмотрю по времени.

— Леша.

— Что?

— У тебя никогда нет свободного времени. Я тебя не на совет директоров зову.

— Игорь, у меня работа.

— Никуда она не денется. Просто приезжай.

Алексей потер переносицу. — Ладно. Если освобожусь — буду.

— Это в переводе на человеческий значит что?

— Это значит: если освобожусь — буду.

Игорь хмыкнул. — Ты вообще когда-нибудь разговариваешь нормально?

— Иногда. Но редко с удовольствием.

— Вот поэтому ты и один.

Фраза прозвучала легко, почти шуткой. Но попала точно.

Алексей ничего не ответил.

— Ладно, — сказал Игорь уже мягче. — Не бесись. Просто приезжай. Тебе полезно иногда видеть живых людей.

— Я их каждый день вижу.

— Нет, ты видишь сотрудников, подрядчиков и тех, кто от тебя чего-то хочет. Это не одно и то же.

— До вечера.

Он сбросил звонок и несколько секунд смотрел на погасший экран.

Потом встал, подошел к окну и вдруг понял, что правая рука как-то странно онемела. Не сильно. Словно он просто неудобно на нее оперся. Он сжал пальцы, разжал. Вроде нормально.

Наверное, усталость.

Или шея.

Или давление, как сказала Марина.

Он вернулся к столу, но сосредоточиться уже не получалось. Буквы расплывались не буквально, а как-то внутренне — смысл ускользал, внимание цеплялось за мелочи, раздражение росло быстрее обычного.

В два пришли юристы. Один говорил слишком тихо, другой слишком уверенно. Алексей слушал их минут десять, потом резко перебил:

— Вы можете объяснить по-человечески, в чем риск?

Они переглянулись.

— Мы как раз объясняем, — осторожно сказал один.

— Нет. Вы прячетесь за формулировками. Мне нужен ответ: это можно подписывать или нет?

— При определенных условиях…

— Да или нет?

— Скорее да, но…

— Значит, да. Дальше.

Он видел, что они недовольны. Видел, что один из них считает его грубым, второй — опасным, а оба вместе думают, что он невыносим. Раньше это его не трогало. Сегодня почему-то раздражало сильнее, чем обычно. Будто все вокруг стали говорить на полтона громче, двигаться на полсекунды медленнее и дышать слишком близко.

Когда юристы ушли, Марина снова зашла без стука.

— Я перенесла созвон с Питером на завтра.

— Почему?

— Потому что вы сейчас не в состоянии никого слушать.

— Это вы так решили?

— Да.

Он поднял на нее взгляд. Обычно после такого люди начинали оправдываться. Марина нет.

— У вас рука дрожит, — сказала она.

Алексей посмотрел на правую руку.

Действительно дрожала. Совсем чуть-чуть, но заметно.

— Кофе, — сказал он.

— Нет.

— Что «нет»?

— Это не кофе.

Он хотел ответить резко, но в этот момент телефон снова завибрировал. На экране высветилось имя, которое он не видел уже месяца четыре.

Елена.

Он смотрел на экран дольше, чем следовало. Марина молча вышла.

Алексей ответил не сразу.

— Да.

— Привет, — сказала Елена.

Голос был тот же. Спокойный, низкий, без лишней мягкости. Когда-то именно это его в ней и зацепило — она никогда не старалась понравиться.

— Привет.

— Не отвлекаю?

— Отвлекаешь. Но говори.

Она тихо усмехнулась. — Ты не меняешься.

«Если бы», — подумал он.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Нет. Просто сегодня разбирала вещи и нашла твои часы.

— Оставь себе.

— Мне не нужны твои часы.

— Тогда выброси.

— Ты всегда так разговариваешь, когда нервничаешь?

Он помолчал. — Я не нервничаю.

— Леша, я тебя слишком давно знаю.

Он сел в кресло и вдруг почувствовал, как усталость навалилась резко, почти волной.

Елена была одной из немногих женщин, с которыми у него могло бы что-то получиться. Наверное. Если бы он умел быть рядом не только телом и деньгами. Они прожили вместе почти два года. Она не устраивала сцен, не требовала невозможного, не лезла в его работу. Просто в какой-то момент сказала:

— Я рядом с тобой все время, но меня не покидает ощущение что мы чужие люди друг для друга.

Он тогда не понял.

Точнее, сделал вид, что не понял.

— Я могу отправить курьером, — сказала Елена.

— Не надо. Я сам заберу.

— Когда?

— Не знаю.

— Понятно.

Снова пауза.

— Ты как? — спросила она.

Обычный вопрос. Самый простой. Но именно на него он всегда отвечал хуже всего.

— Нормально.

— Врешь.

— А ты зачем звонила? Из-за часов?

— Нет.

Он ждал.

— Просто вдруг подумала о тебе, — сказала она. — И мне стало тревожно.

Он усмехнулся. — Поздновато для интуиции.

— Может быть.

— У меня все нормально.

— Хорошо.

Но по голосу было слышно, что она не поверила.

— Тогда пока, — сказала Елена.

— Пока.

Он положил телефон и несколько секунд сидел неподвижно. Потом попытался встать — и в этот момент мир вдруг качнулся.

Не сильно. Но так, будто пол под ним на секунду стал мягким.

Алексей схватился за край стола.

Дверь открылась почти сразу.

— Что с вами? — Марина уже была рядом.

— Ничего.

Слово вышло смазанным.

Он сам это услышал.

Марина тоже.

— Алексей Сергеевич.

— Все нормально, — повторил он, но язык вдруг стал тяжелым, чужим.

Она нажала кнопку на внутреннем телефоне. — Вызовите скорую. Срочно.

— Не надо, — сказал Алексей и хотел добавить что-то еще, но правая половина лица будто перестала ему принадлежать.

Марина уже держала его за локоть.

— Сядьте.

— Я сказал…

Он не договорил.

Слова рассыпались.

Это было самое страшное — не боль, не слабость, не головокружение. А то, что привычный, послушный, выстроенный мир вдруг перестал подчиняться. Он хотел сказать одно, а выходило что-то вязкое, жалкое, не его. Правая рука повисла тяжелее, чем должна была. В виске ударило тупо и глубоко.

Марина говорила что-то еще, быстро, четко. Кто-то вбежал в кабинет. Потом еще кто-то. Алексей видел лица, но уже не сразу понимал, кто есть кто. Молодой парень из службы безопасности. Девушка с ресепшена. Кто-то из юристов. Все двигались слишком резко, слишком суетно.

Он ненавидел суету.

Он попытался встать сам, показать, что контролирует ситуацию, но ноги не слушались. Мир накренился, и если бы его не удержали, он бы, наверное, упал лицом в собственный стол.

— Не трогайте меня, — хотел сказать он.

Получилось что-то невнятное.

И вот тогда впервые за очень много лет ему стало по-настоящему страшно.

Не за бизнес. Не за деньги. Не за репутацию. Не за то, что кто-то увидит его слабым.

Страшно от того, что внутри него что-то ломалось прямо сейчас, а он не мог это остановить.

Скорая приехала быстро. Или ему так показалось. Время вдруг стало рваным, как пленка с вырезанными кусками. Вот его ведут хотя скорее несут по коридору. Вот кто-то держит дверь лифта. Вот Марина говорит в телефон: «Да, инсульт под вопросом, везут». Вот холодный воздух улицы. Вот носилки. Вот белый потолок машины, который дрожит от движения.

— Как вас зовут? — спрашивает кто-то.

Он знает ответ. Конечно знает. Но язык ворочается медленно, как чужой.

— Алексей, — выталкивает он наконец.

— Фамилия?

Он называет.

— Сколько вам лет?

Пятьдесят два.

Или уже нет?

Он отвечает не сразу. Медик смотрит внимательно, слишком внимательно.

— Когда началось?

Алексей хочет сказать: «Я не знаю». Но в голове вдруг вспыхивает странная мысль: началось не сейчас. Началось давно. Просто он не заметил.

В машине пахло пластиком, лекарствами и чем-то металлическим. Молодой врач светил ему в глаза, просил улыбнуться, поднять руку, сжать пальцы. Правая рука слушалась плохо. Правая щека будто сползала вниз. Алексей чувствовал это и одновременно не чувствовал.

— Давление высокое, — сказал кто-то.

— Сознание ясное.

— Время фиксируй.

— Родственникам сообщили?

Марина. Наверное, Марина сообщит.

Мать.

Почему-то именно о ней он подумал в этот момент. О том сообщении утром. «Мне нужно с тобой поговорить».

Он закрыл глаза.

Перед внутренним взглядом вдруг всплыло совсем не лицо матери и не кабинет, не стройка, не цифры.

Кухня в старой квартире.

Лето.

Ему лет десять.

Мать режет хлеб, а отец еще жив и что-то чинит у окна, ругаясь вполголоса на сломанный карниз. И в этой сцене нет ничего особенного, ничего великого, ничего такого, что стоило бы помнить через сорок лет. Но именно она почему-то всплыла сейчас — с запахом пыли, теплого хлеба и солнечной полосой на полу.

Он открыл глаза резко, почти зло.

Нет.

Не сейчас.

Не надо.

Он не любил память, которая приходит без спроса.

В приемном покое было ярко. Слишком ярко. Его быстро катили по коридорам, задавали вопросы, перекладывали, подключали, снимали, надевали, снова спрашивали. Он всегда ненавидел больницы. За запах, за беспомощность, за то, как быстро в них любой человек превращается из имени и статуса в тело на каталке.

— Контраст был? Аллергии есть?

— Нет данных.

— Родственники едут?

— Пока нет.

— Документы?

— Помощница везет.

Он хотел сказать, что документы у него в портфеле, в левом кармане, но не был уверен, что слова снова не предадут его.

Над ним склонилась женщина-врач лет пятидесяти, собранная, усталая, с лицом человека, который видел слишком много чужих концов, чтобы тратить силы на лишние интонации.

— Алексей Сергеевич, вы меня слышите?

Он кивнул.

— Хорошо. Сейчас главное — не сопротивляться и делать, что говорят. Поняли?

Он снова кивнул.

— Очень хорошо.

Ему хотелось спросить: «Насколько все плохо?»

Но он не спросил.

Потому что впервые в жизни не был уверен, что хочет услышать ответ.

Его повезли дальше. Потолок плыл над глазами белыми прямоугольниками света. Колеса каталки стучали на стыках пола. Где-то рядом пищал аппарат. Кто-то быстро шел, кто-то говорил, кто-то открывал двери.

Алексей смотрел вверх и вдруг с пугающей ясностью понял одну простую вещь: все, что он так долго строил, все, что держал, контролировал, собирал, защищал, могло в один день отойти от него так же легко, как сейчас отходит чувствительность от его правой руки.

Без переговоров.

Без уважения к заслугам.

Без отсрочки.

Он всегда жил так, будто с миром можно договориться, если быть достаточно умным, жестким и быстрым.

Но, похоже, были вещи, которые не вели переговоров.

Перед дверями в кабинет томографии каталка на секунду остановилась.

Молодой врач что-то уточнял у медсестры. Алексей слышал слова, но не сразу складывал их в смысл. В голове шумело. Тело было одновременно тяжелым и ненадежным, как будто его собрали наспех из чужих деталей.

Он повернул голову чуть влево.

В конце коридора кто-то стоял.

Сначала ему показалось, что это просто человек в темной одежде. Один из родственников, случайно оказавшийся не там. Или врач. Или посетитель. Но фигура стояла слишком спокойно. Не ждала, не суетилась, не смотрела по сторонам. Просто стояла и смотрела на него.

Лица он не видел.

Только ощущение.

Странное, холодное, не похожее на страх и все же страшнее страха.

А потом каталка снова тронулась, и фигура исчезла из поля зрения.

Алексей закрыл глаза.

Наверное, показалось.

Наверное.

Но впервые за весь этот день ему стало ясно: то, что началось, не закончится больницей.

И это было только начало.