Глава 2

До города добирались три дня. Кузьма нанял телегу у соседа-огородника, загрузил мешок с картошкой, копченое сало, крупу, сменную рубаху Ивану дал свои старые сапоги — на всякий случай. Сам надел чистый армяк, подпоясался, причесал бороду. Выглядел непривычно — не кузнецом, а так, будто в гости к царю собрался. Иван сидел на мешках, смотрел на убегающую назад дорогу и молчал. В голове было пусто и тревожно. Он не знал этого мира. Не знал его законов, обычаев, магии. Он знал только одно — у него есть второй шанс. И просрать его он не имел права.

— Ты чего молчишь? — спросил Кузьма, правивший лошадью. — С того самого дня как башкой ударился, слова от тебя не добьешься. Раньше трещал без умолку, а теперь — будто язык проглотил.

— Думаю, батя, — ответил Иван.

— О чём?

— О жизни.

Кузьма хмыкнул, сплюнул под колесо.

— Много ты в свои шестнадцать о жизни думать начал. Раньше только о девках да как бы с работы слинять думал.

— Раньше — не сейчас, — тихо сказал Иван.

Кузьма покосился на него, но ничего не сказал. Только натянул вожжи, сворачивая на большак. Дорога шла через лес. Березняк сменялся сосняком, сосняк — темным ельником. Воздух был чистым, прозрачным, пахло прелыми листьями и грибами. Ветерану Соколову этот запах напоминал другое — разведвыходы, ночные дозоры, когда лежишь в мокрой траве, а в ста метрах — боевики с гранатометами. Тот же лес. Та же тишина перед боем. Но боя не было. Была дорога. Была телега. Был мужик в армяке, который называл его сыном.

Иван закрыл глаза и попытался вспомнить, кто он такой на самом деле. Внутри жили две памяти. Одна — чужая, здешняя: как звали соседскую собаку, как пахнет наваристый борщ в этом доме, как он, Ванька Кузнецов, впервые ударил молотом по наковальне и чуть не выбил себе глаз осколком окалины. Другая — своя: автоматные очереди в темноте, командирский голос в наушнике, похороны друга, который не вернулся из засады. Они не мешали друг другу. Они сосуществовали, как два берега одной реки.

— Скоро город, — сказал Кузьма, выводя лошадь из леса.

Иван открыл глаза. Внизу, в долине, раскинулся Белокаменск. Город был огромным — по меркам этого мира, конечно. Крепостные стены из белого камня, над ними — купола соборов, шпили административных зданий, дымы от труб десятков кузниц и фабрик. Город жил своей жизнью: ворота открыты, через мост тянутся обозы, на стенах — часовые в блестящих кирасах.

— Красиво, — сказал Иван.

— Ничего красивого, — буркнул Кузьма. — Город как город. Только еда дорогая, и люди злые.

Он хлестнул лошадь, и телега покатилась вниз, к мосту. У ворот их остановила стража. Двое молодых парней в мундирах, с алебардами. Один подошёл, оглядел телегу, заглянул под брезент.

— Кто такие? — спросил он лениво. — Чего везёте?

— Кузнецы мы, — ответил Кузьма. — Из деревни Ключи. В город по делам.

— По каким делам?

— Сын у меня в Академию поступать хочет.

Стражник усмехнулся. Посмотрел на Ивана — на его засаленный армяк, на руки в угольной пыли, на простоватое лицо.

— В Академию? — переспросил он. — А ты не ошибся, отец? Туда княжат берут, а не деревенских.

— Берут тех, у кого магия есть, — спокойно сказал Иван.

Стражник поднял брови. Посмотрел на напарника. Тот пожал плечами.

— Ну-ну, — протянул первый. — Только не режьте там никого, деревенские. А то знаем мы таких.

Он махнул рукой — проезжайте. Телега въехала на мост. Копыта лошади гулко стучали по деревянному настилу. Иван смотрел на воду — мутную, быструю, с золотистыми бликами от низкого солнца.

— Не люблю я этот город, — тихо сказал Кузьма. — Каждый раз, как приезжаю, чувствую себя нищим.

— Временно, батя, — ответил Иван. — Всё временно.

Академия находилась в северной части города, за внутренней стеной. Это был целый квартал: высокие здания из красного кирпича, башни с шпилями, внутренний двор, вымощенный плитняком, и в центре — огромный фонтан с фигурой женщины, держащей в руках раскрытую книгу.

— Императорская Академия Прайм, — прочитал Иван вывеску над воротами. — Звучит.

— Дорого звучит, — поправил Кузьма. — Очень дорого.

Он слез с телеги, привязал лошадь к столбу, поправил армяк.

— Жди здесь, — сказал он Ивану. — Я пойду узнаю, как да что. А то негоже в таком виде по академии шастать.

— Пойдём вместе, батя, — Иван спрыгнул с телеги. — Я не ребёнок.

Кузьма посмотрел на него, хотел возразить, но передумал. Только махнул рукой и пошёл к воротам. Внутри академии было шумно. Молодые люди в форменных мундирах — синих с серебряным галуном — сновали по двору, кто-то спорил у фонтана, кто-то сидел на скамейке с книгой в руках. На Ивана и Кузьму никто не смотрел. Они были для этих людей воздухом. Пустым местом.

— Извините, сударь, — обратился Кузьма к проходившему мимо мужчине в сюртуке. — Где тут приёмная комиссия?

Мужчина окинул его холодным взглядом, посмотрел на Ивана, скривил губы.

— Зачем вам туда, — сказал он сухо. — Приём закончен. В следующем году приходите.

— Нам сказали, что можно, — вступил Иван. — Что проверка на кристалле круглый год.

Мужчина остановился. Посмотрел на Ивана внимательнее.

— Откуда ты знаешь про кристалл? — спросил он.

— Люди говорят, — пожал плечами Иван.

Мужчина помолчал, потом кивнул куда-то вглубь двора.

— Третья дверь налево, — сказал он. — Там канцелярия. Но я вас предупредил — приём закрыт.

— Спасибо, — Иван дёрнул отца за рукав и повёл к указанной двери.

Канцелярия оказалась небольшой комнатой с высокими потолками и запахом воска и бумаги. За столом сидел пожилой чиновник в очках — круглых, старомодных, на верёвочке. Он поднял глаза, увидел вошедших, и его лицо приняло выражение человека, который только что съел лимон.

— Вам чего? — спросил он недовольно.

— Сына на проверку хотим записать, — сказал Кузьма, снимая шапку. — Ванька он. Иван. Магия в нём проснулась.

Чиновник снял очки, протёр их платком, надел снова.

— Иван, говорите? — он взял со стола перо, обмакнул в чернила. — Фамилия?

— Кузнецов.

— Сословие?

— Кузнецы мы, — Кузьма помялся. — Государственные.

— Государственные крестьяне, значит, — чиновник пометил что-то в толстой книге. — Возраст?

— Шестнадцать, — ответил Иван.

— Шестнадцать, — повторил чиновник. — Поздновато. Обычно в двенадцать-тринадцать проверяют.

— Не было возможности, — сухо сказал Иван.

Чиновник посмотрел на него поверх очков. Что-то в голосе парня его насторожило — слишком ровная речь для деревенского.

— Проверка стоит три серебряных, — сказал он. — Оплата вперёд.

Кузьма полез за пазуху, достал кисет, долго развязывал. Отсчитал три монеты, положил на стол. Чиновник взял их, по очереди проверил на зуб, кивнул.

— Ждите, — сказал он и вышел в другую дверь.

Кузьма выдохнул.

— Три серебряных, — прошептал он. — Это ж почти месяц работы.

— Батя, — Иван положил руку ему на плечо. — Я отработаю. Всё верну.

Кузьма ничего не сказал. Только кивнул. Чиновник вернулся через несколько минут, жестом приглашая следовать за ним.

— Прошу за мной, — сказал он уже официальным тоном. — Магистр Орлов проведёт проверку.

Они прошли через анфиладу комнат — чем дальше, тем богаче и торжественнее. Стены украшали портреты, под потолком висели хрустальные светильники, в которых горел ровный белый свет без пламени. Иван присмотрелся — магия. Где-то внутри светильников был запечатан огонь или что-то в этом роде. Последняя дверь была дубовой, с бронзовой ручкой в виде львиной головы. Чиновник постучал, и изнутри раздалось: «Войдите».

Магистр Орлов оказался высоким седым стариком с длинной бородой и глазами навыкате. Он сидел за огромным столом, заваленным бумагами, и пил чай из фарфоровой чашки без ручки. Увидев вошедших, он поставил чашку и нахмурился.

— Это и есть тот поздний дар? — спросил он чиновника.

— Так точно, ваша милость, — поклонился тот. — Иван Кузнецов, шестнадцать лет, государственный крестьянин.

Орлов посмотрел на Ивана. Взгляд у него был цепкий, профессиональный.

— Подойди, — сказал он.

Иван подошёл.

— Руку дай.

Иван протянул правую руку. Орлов взял её, повернул ладонью вверх, поводил над ней своими пальцами. Нахмурился ещё сильнее.

— Тепло, — сказал он тихо. — Слабое, но есть. Интересно.

Он отпустил руку, встал, подошёл к шкафу. Открыл ключом, достал с верхней полки чёрный камень — размером с кулак младенца, гладкий, отполированный до зеркального блеска.

— Кристалл Истины, — сказал Орлов, ставя камень на стол. — Положи на него обе руки. И ничего не бойся.

Иван посмотрел на камень. Тот был чёрным — чёрным, как сама тьма. И внутри этого чёрного что-то шевелилось, переливалось, будто там, в глубине, был свой мир. Он положил руки на камень. И мир взорвался. Не буквально, конечно. Но внутри, в голове, в груди — там, где горел золотой огонёк, — что-то щёлкнуло, развернулось, и он вдруг увидел себя со стороны. Не зеркалом — нет. Он увидел свою суть. Старую душу, завёрнутую в молодое тело. И поверх всего этого — свет. Тот самый, что вспыхивал между пальцами. Кристалл под его ладонями нагрелся. Сначала чуть-чуть, потом сильнее, потом так, что стало горячо. Иван не убирал рук. Он чувствовал, как камень пульсирует — бьётся, как живое сердце, в такт его собственному.

— Не убирай, — услышал он голос магистра Орлова. Голос был напряжённым. — Держи.

В комнате стало светло. Свет шёл из-под ладоней Ивана — золотой, густой, тяжёлый, как растопленный мёд. Он заливал стол, заливал пол, отражался от хрустальных светильников. Кузьма отшатнулся к стене, заслонился рукой. Чиновник в дверях побелел и выскочил в коридор. А потом кристалл треснул. Тонкая чёрная трещина пробежала по его поверхности. За ней — вторая, третья. Кристалл раскололся на четыре части, и из каждой части ударил луч — белый, ослепительный, почти болезненный. Иван зажмурился, но свет пробивался сквозь веки, виделся там, внутри, золотым сиянием. И так же внезапно, как началось, всё кончилось. Свет погас. Камень лежал на столе — расколотый, мёртвый, больше не пульсирующий. Иван убрал руки. Ладони были красными, обожжёнными, но не больно — тепло разливалось по пальцам, успокаивая.

В комнате стояла тишина. Потом магистр Орлов сел обратно в кресло — сел тяжело, с кряхтением, как старый человек после долгого бега.

— Святой ранг, — сказал он. Голос его дрожал. — Святой. Аспект света.

Кузьма опустился на колени. Не специально — ноги подкосились.

— Как? — прошептал он. — Откуда?

— Оттуда, — Орлов кивнул на расколотый кристалл. — Такое не подделывают. Магия либо есть, либо нет. И у твоего сына, Кузьма, она есть .

Он посмотрел на Ивана. В глазах старого магистра был страх. Не уважение, не радость, не любопытство — настоящий, животный страх.

— Ты знаешь, кто ещё владеет светом в этой империи? — спросил Орлов.

— Нет, — честно ответил Иван.

— Один род. Правящий. Императорская фамилия. У них магия света передаётся по крови. Но даже у императора ранг не выше Восходящего. А у тебя — Святой.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— Понимаешь ли ты, парень, что это значит? В империи всего пять Святых магов. Все — при царе. Все — с разными аспектами. Магов света такого ранга нет вообще. Их никогда не было.

— Быть первым — не страшно, — сказал Иван.

Орлов усмехнулся. Усмешка вышла кривой, нервной.

— Страшно, — сказал он. — Очень страшно. Потому что на Святых охотятся пока они не достигли этого ранга. Их убивают, крадут, перекупают. Они — оружие, парень. Самое дорогое оружие в мире.

Он встал, подошёл к окну, долго смотрел на внутренний двор академии.

— Я должен доложить ректору, — сказал он наконец. — Это выше моей компетенции. Но сначала — твой выбор, Иван Кузнецов.

— Какой выбор? — спросил Иван.

— Учиться здесь. Или уйти и забыть дорогу в академию навсегда. Если решишь учиться — готовься к трудностям. Тебя не будут любить. Тебя будут бояться, ненавидеть, завидовать. Тебя попытаются использовать. И убьют, если не смогут использовать.

— А если откажусь?

— Если откажешься, — Орлов повернулся к нему, — я уничтожу запись о проверке. Ты уйдёшь, и никто не узнает, кем ты мог стать. Будешь жить долго и счастливо. Или недолго — как повезёт.

Иван посмотрел на отца. Кузьма стоял у стены, бледный, с трясущимися губами. В глазах его читалась одна мольба: «Скажи нет. Поехали домой. Забудь».

— Я остаюсь, — сказал Иван.

Кузьма закрыл глаза. Опустил голову. Орлов кивнул, будто только этого и ждал.

— Тогда поговорим о деньгах.

Разговор о деньгах был коротким и жестоким. Год обучения в академии — пятьдесят золотых. Это если без пансиона, без питания, без формы. Просто учёба. Пансион — ещё тридцать. Форма — десять. Учебники — пять.

— Сколько всего? — спросил Кузьма, и голос его сел.

— Девяносто пять, — сказал Орлов безжалостно. — Но можно платить по частям. Первый взнос — пятьдесят к началу занятий.

Кузьма молчал долго. Потом спросил:

— А если нет пятидесяти?

— Если нет — никто учить не будет. Таковы правила.

Они вышли из академии в сумерках. Город зажигал огни — масляные фонари на столбах, свечи в окнах, редкие магические светильники у богатых домов. Телега стояла на том же месте, лошадь дремала, опустив морду. Кузьма сел на облучок, обхватил голову руками. Иван встал рядом, молчал.

— Кузница, — сказал наконец Кузьма. — Кузницу заложить надо. Другого выбора нет.

— Спасибо батя, произнес Иван , я знаю как она тебе дорога и что это твоя жизнь, но я клянусь тебе что ты об этом не пожалеешь.

— Она деда твоего была. Прадеда. Четыре поколения в ней горн разжигали.

— Я знаю.

— Да что ты знаешь? — Кузьма поднял голову. Глаза его были красными, но сухими. — Ты знаешь, каково это — продать единственное, что у тебя есть? Чем мы жить будем? Эх была не была на верфь пойду, наймусь. Руки у меня есть, спина тоже пока цела. А ты учись. Только не подведи, Ванька.

— Не подведу, батя.

Кузьма помолчал. Потом сплюнул в темноту.

— Ладно. Завтра пойдём к ростовщику. А сейчас — спать. Завтра тяжёлый день будет.

Он натянул вожжи, и телега покатилась по мостовой — туда, где за углом дешёвый постоялый двор с соломенными матрасами и запахом кислых щей. Иван смотрел на звёзды. Они здесь были другими — ярче, крупнее, ближе. Созвездий он не узнавал. Это был не его небосвод. Не его мир. Но золотой огонёк внутри горел. И этого было достаточно.

На постоялом дворе Кузьма выложил последние медяки за угол на двоих и миску каши с салом. Ели молча. Вокруг сидели такие же — проезжие, подёнщики, обнищавшие мещане. Никто ни на кого не смотрел. Каждый был сам по себе.

— Отец, — сказал Иван, отодвигая пустую миску. — А кто такие Защитники еще их в народе рубежниками кличут?

Кузьма поперхнулся кашей. Закрутил головой — не слышал ли кто.

— Ты откуда про них знаешь? — спросил он шёпотом.

— Люди говорят.

— Не при людях об этом, — Кузьма понизил голос ещё сильнее. — Про них вообще говорить не положено. Они — тайна императорская. Говорят, что ловят тварей из-под земли. Что швы эти самые закрывают. Но это всё байки. Никто их не видел.

— Я видел, — вдруг сказал старик с соседней лавки.

Кузьма и Иван обернулись. Старик был страшным — без половины лица, с пустой глазницей, затянутой кожей. Левая рука отсутствовала, правой он держал кружку с чем-то мутным.

— Чего? — спросил Кузьма.

— Говорю, видел, — повторил старик. — В позапрошлом годе, на южной границе. Тварь из шва вылезла — здоровенная, чёрная, с когтями. Она десять человек порвала, пока Рубежники пришли. Их было трое. В таких же доспехах, как у гвардейцев, только светящихся. Они её за минуту уложили. И шов закрыли.

Старик замолчал, допил из кружки.

Потом встал и, ковыляя, вышел из общей залы. Кузьма и Иван переглянулись.

— Спать, — сказал Кузьма. — Завтра тяжёлый день.

Они легли на полати, укрылись одним армяком. Кузьма сразу захрапел. Иван лежал с открытыми глазами, смотрел в тёмный потолок и чувствовал, как золотой огонёк внутри пульсирует в такт сердцу. Рубежники. Корпус защитников. Борьба с порталами. Твари из нижнего мира. Это не байки. Это его новая реальность. И он — её часть. Он закрыл глаза и попытался уснуть. Сон не шёл. Перед глазами стоял расколовшийся кристалл и испуганное лицо магистра Орлова. Святой ранг. Аспект света. Что это значит в этом мире? Ответа не было. Был только золотой огонёк и впереди — неизвестность.

Утром они пошли к ростовщику.