Глава 2. Застрельщик

Утро пришло не с рассветом, а с болью.

Снегирёв открыл глаза и полминуты не мог понять, где находится. Потолка не было. Над ним висело низкое серое небо, сыпала мелкая снежная крупа, ветер гнал позёмку по лицу. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, поджав колени к животу — поза, в которой провёл всю ночь, чтобы не замёрзнуть насмерть.

Шинель промёрзла насквозь. Портянки превратились в ледяные корки. Пальцы на ногах не слушались — он пошевелил ими и едва не закричал от боли. Хороший знак. Если больно — значит, не отморозил.

Он сел. Сосны вокруг стояли белые, заледеневшие, тихие. Костер, у которого они грелись вечером, давно потух — только чёрные головешки торчали из снега. Остальные спали вповалку, прижавшись друг к другу, как щенки в корзине. Восемь человек. Вчера было десять.

Рябоконь лежал отдельно. Его накрыли шинелью, но снег вокруг уже почернел — натекло. Снегирёв отвернулся. Он не хотел смотреть на мёртвых. Не потому, что боялся. Потому что понял: война — это не когда стреляют. Война — это когда утром ты просыпаешься, а человек, с которым ты разговаривал вчера, уже не дышит.

— Встать! — Голос Дорофеева разорвал тишину. Унтер уже был на ногах, протирал затвор винтовки тряпкой, дышал на замёрзшие пальцы. — Шевелитесь, окаянные! Через час выступаем.

Началась ежедневная, уже привычная суета. Кто-то жевал сухарь, кто-то искал в карманах табак, кто-то просто сидел, глядя в одну точку. Снегирёв наблюдал за ними и считал. Не пульс на этот раз. Ошибки.

Вон Малышев чистит винтовку прикладом о снег — затвор вынет, подует, вставит обратно. Ни смазки, ни толковой протирки. В мороз механизм будет клинить через тридцать выстрелов.

Воронов наматывает портянку поверх сапога — хочет, чтобы нога была суше. Глупость. Так она только быстрее промокнет и замёрзнет. Правильно — намотать плотнее, всухую, и менять каждые шесть часов.

Шелест проверяет патроны. Достаёт из подсумка, перебирает, некоторые откладывает в сторону. Снегирёв подошёл ближе, заглянул через плечо:

— Что делаешь?

Шелест поднял голову — парень лет двадцати пяти, с редкой рыжеватой бородкой и усталыми, но живыми глазами:

— Отбраковываю. Гильзы с трещинами — в сторону, порох высыпается. Если выстрелить такой — заклинит.

— Покажи.

Шелест протянул патрон. Снегирёв повертел в пальцах. Латунная гильза, пуля в железной оболочке, капсюль-воспламенитель. Просто. Надёжно. И в то же время — хрупко. Одна вмятина на гильзе — и осечка. Одна царапина — и заклинит при досылании.

Он вернул патрон:

— Хорошо делаешь. Продолжай.

Шелест удивился — похвалу от незнакомого контуженого он явно не ожидал. Но кивнул и продолжил перебирать.

Снегирёф отошёл к Дорофееву:

— Унтер, разрешите вопрос.

— Говори.

— У кого из наших лучшая винтовка?

Дорофеев усмехнулся:

— Лучшая? У всех одинаковые. Мосина, образец девяносто первого года. Одни палки.

— Нет, — Снегирёв покачал головой. — Я про состояние. У кого затвор ходит мягче, ствол не забит, спуск не тугой.

Унтер задумался, почесал затылок:

— У Воронова, пожалуй. Он в гвардии служил до войны, там за оружием следят. Остальные... ты сам видел.

— Понял.

Он не стал больше спрашивать. Просто запомнил.

Штабс-капитан — его звали Меньшов, Снегирёв услышал это от Дорофеева — построил отряд после завтрака. Двадцать восемь человек, включая тех, кто пришёл с ними. Остатки двух рот, смешанных в общем отступлении. Люди держались по-разному: молодые ещё дрожали, старые — те, кому за тридцать — смотрели равнодушно. Война для них была не подвигом, а работой. Грязной и бессмысленной.

— Слушай приказ, — Меньшов говорил негромко, но отчётливо. — Японцы закрепились в двух верстах отсюда, на высоте Сахарная Голова. Там у них наблюдательный пункт и пулемёт. Мы должны их оттуда выбить.

Он обвёл взглядом солдат:

— В лоб не пойдём — перебьют. Обходным манёвром, с восточного склона. Застрельщики идут вперёд, цепи — за ними.

Снегирёв слушал и понимал: это самоубийство. Наступать на укреплённую высоту с двадцатью винтовками, без артиллерии, без поддержки — значит потерять половину отряда. Но он молчал. Он здесь никто. Рядовой без фамилии, которого вчера подобрали в снегу.

— Застрельщики — десять человек, — продолжал Меньшов. — Дорофеев, ты поведешь. Возьми тех, кто получше стреляет.

Унтер кивнул и начал отбирать. Малышев — в цепь. Воронов — в застрельщики. Шелест — в застрельщики. Савельев — в цепь. Остальные — как пойдёт.

— Ты, — Дорофеев ткнул пальцем в Снегирёва. — Тот самый, который офицера с трёхсот метров снял. Идёшь со мной.

— Есть.

Он не спросил, сколько патронов у него осталось. Два. Вчера было два. Сегодня — два. Никто не выдал новых, потому что новых не было.

Высота Сахарная Голова оказалась невысокой — метров сто, не больше, — но склоны были крутые, каменистые, с редкими кустами леспедеции. Снег лежал неровно: с подветренной стороны — по колено, с наветренной — голые камни, обдутые ветром.

Дорофеев повёл их восточным склоном, полого, петляя между валунами. Шли медленно, перебежками, пригибаясь к земле. Японцы наверху пока не стреляли — не видели.

Снегирёв держался за спиной Воронова. Парень из гвардии двигался хорошо — бесшумно, без лишних движений, на каждом шагу выбирая укрытие. Но винтовку нёс неправильно: стволом вверх, на ремне через плечо. Если начнётся перестрелка, он потратит три секунды, чтобы снять и вскинуть. Три секунды — это жизнь.

— Воронов, — прошептал Снегирёв. — Держи стволом вниз, на груди. Так быстрее.

Воронов обернулся, посмотрел с недоумением. Но спорить не стал — поправил ремень.

В двухстах метрах от вершины Дорофеев поднял руку: стоп.

— Дальше ползком, — сказал он. — Вон там, за камнями, их передовая позиция. Там пулемёт — у них «Гочкис», японцы любят эту дрянь. Задача: снять пулемётный расчёт до того, как они откроют огонь по цепям.

Он глянул на Снегирёва:

— Ты, безымянный, покажи, на что способен. Иди на правый фланг. Как сможешь — стреляй.

Снегирёв кивнул и пополз.

Снег под ним хрустел, но звук тонул в ветре. Он двигался медленно, по-пластунски, подтягивая винтовку вперёд и переставляя локти. Пульс — 120. Норма. Дыхание — ровное, носом. Он чувствовал каждую мышцу, каждый позвонок, каждый удар сердца.

Это как финишный спурт. Только без лыж. И без права на ошибку.

Он залёг за валуном. До японских позиций — сто метров. Он видел их: трое у пулемёта, ещё двое — в окопчиках справа и слева. «Гочкис» стоял на треноге, лента свисала в ящик. Пулемётчик сидел на корточках, наводчик лежал рядом, смотрел в бинокль вниз, туда, где должны были идти цепи.

Снегирёв проверил винтовку. Затвор ходил туго — смазки не было, металл мёрз. Он выдохнул на механизм, подышал, потёр пальцами. Чуть лучше.

Два патрона.

Первым — пулемётчика. Вторым — наводчика. Остальных — Дорофеев и остальные.

Он лёг на камни, подложил под ствол скатку шинели. Прицелился.

Вдох. Полувыдох. Задержка.

Пулемётчик в прицельной планке — маленький, тёмный, нечёткий. Ветер — справа налево, по позёмке видно: снег летит почти горизонтально. Поправка — половина фигуры.

Палец на спуске. Плавно, как учили. Не дёргать. Выжать.

Выстрел.

Винтовка лягнула плечо. Дым заслонил обзор на секунду. Когда рассеялся, пулемётчик лежал, скрючившись, навалившись на «Гочкис». Наводчик заорал, схватился за пулемёт, пытался развернуть.

Снегирёв перезарядил. Затвор клинило — гильза застряла. Он дёрнул сильнее, рванул ногтем, выбросил. Второй патрон — в ствол. Дослал.

Наводчик уже лёг за пулемёт, шарил рукой по затвору.

Вдох. Выдох. Задержка.

Выстрел.

Наводчик упал лицом в снег. «Гочкис» замолчал.

Справа и слева ударили винтовки — Дорофеев и остальные добивали оставшихся японцев. Двое упали сразу, третий побежал вверх, к вершине. Воронов снял его с восьмидесяти метров — хороший выстрел.

— В атаку! — заорал Дорофеев, и цепи побежали вверх.

Снегирёв не побежал. У него не было патронов. Он лежал за валуном и смотрел, как его отряд — теперь уже его — штурмует высоту. Смотрел и считал. Не пульс. Жизни.

Двое упали на подступах — их скосили с верхней позиции, где засел ещё один пулемёт. Савельев, кажется, и тот молодой, чью фамилию он не запомнил. Они лежали на склоне, дёргались, потом затихли.

Двадцать восемь человек превратились в двадцать шесть. Через десять минут — в двадцать три. Когда цепи добрались до вершины, японцы отступили, оставив три пулемёта и десяток убитых.

Дорофеев спустился к Снегирёву, тяжело дыша, с окровавленной щекой — царапина от пули.

— Хорошо стреляешь, — сказал он. — Двумя выстрелами — двоих. С такого расстояния, с открытого прицела... Ты кто такой, контуженый?

— Не помню, — ответил Снегирёв.

— Врёшь, — усмехнулся унтер. — Но ладно. Будешь у меня в застрельщиках. И своих людей возьмёшь — тех, кого выберешь. Будешь учить их. Понял?

— Понял.

Он выбрал четверых.

Воронов — потому что аккуратен с оружием и не паникует под огнём.

Шелест — потому что умеет отбирать патроны и не суетится.

Малышев — потому что молод и хочет учиться.

И Савельева — нет, Савельев остался на склоне. Вместо него — плотного мужика из сибиряков, который называл себя только по имени — Егор. Егор был лесником, охотился с детства, стрелял метко, но хаотично. Снегирёв решил, что из него выйдет толк.

Они сидели у вечернего костра — пятеро, включая его самого — и слушали.

— Первое, — сказал Снегирёв. — Винтовка — это не оружие. Это продолжение твоего тела. Ты должен чувствовать её так же, как свои пальцы. Чистить — каждый день, даже если не стрелял. Смазывать — но не перебарщивать, на морозе масло густеет. Затвор должен ходить как по маслу — в прямом смысле.

Он взял винтовку Воронова, разобрал за три секунды, показал, как протирать канал ствола, как смазывать механизм, как проверять бойки.

— Второе. Дыхание. Выстрел делается на задержке, но не на вдохе и не на выдохе. На полувыдохе — когда лёгкие наполовину пусты. Тогда тело самое неподвижное.

— Третье. Дистанция. Учитесь определять её на глаз. Вон та сосна — сколько?

— Триста, — сказал Воронов.

— Сто пятьдесят, — сказал Егор.

Снегирёв усмехнулся:

— Егор прав. Сто шестьдесят, если быть точным. Как определил?

— Я охотник всегда на глаз определяю , отец так учил. Короче, я вижу.

Снегирёв посмотрел на него с уважением:

— Будешь у меня наблюдателем.

— Четвёртое. Ветер. Читайте его по всему: по снегу, по траве, по дыму, по тому, как колышется шинель. Ветер меняет пулю на каждые сто метров — на треть фигуры. Запомните.