Артём рассказал. Сбивчиво, обрывисто. О том, как отец, разочаровавшись в науке конца восьмидесятых, ушёл в коммерцию, пытался заниматься поставками электронных компонентов, как прогорел на одной из афер, как начал запивать. О том, как тихо, почти незаметно, умер от инфаркта в пятьдесят лет, в съёмной квартире на окраине. О том, как после него остались только ящики с книгами и этот странный, неуёмный интерес к «жути» квантового мира, который он, кажется, передал сыну по наследству, как фамильную червоточину.

Владимир Семёныч слушал, не перебивая, кивал, и лицо его становилось печальным, старым, почти прозрачным в слабом свете лампы.

– Жаль, – повторил он. – Он мог бы многое. Мы все могли. Но время было… другое. Науку тогда не кормили, а заставляли выживать. Кому-то удалось, кому-то – нет.

Чайник выключился со щелчком. Владимир Семёныч заварил чай, насыпал в кружки по две ложки сахара с горкой. Пахло дешёвым индийским чаем и теплом.

– Так вот, – начал он, отпивая глоток и обжигаясь. – Проект «Голос». Началось всё в восьмидесятых. Тогда, после десятилетий застоя, по всему миру, и у нас в том числе, пошла волна интереса к фундаментальной, чистой квантовой механике. Не к той, что для бомб и реакторов, а к той, что про природу реальности. Про парадоксы. Про то, что мир – не то, чем кажется.

Он поставил кружку, облокотился на стол, сложив руки. Его пальцы были узловатыми, в пятнах, но не дрожали.

– Представь, вся Вселенная – как гигантская, невероятно сложная аналоговая схема. Не цифровая, нет. Цифровое – это когда есть ноль и единица, чёрное и белое, есть или нет. Аналоговое – это где бесконечное количество оттенков серого. Где значение может быть любым между нулём и бесконечностью. И где каждый транзистор, каждый электрон мгновенно, без всякой задержки, чувствует состояние всех остальных. Не через провода, не через поля, не через излучение. Мгновенно. Как если бы они были частью одного целого.

Артём слушал, пытаясь понять, к чему клонит старик. В голове всплывали обрывки лекций, парадокс Эйнштейна-Подольского-Розена.

– В 1982 году в Париже был эксперимент Алена Аспе, – продолжал Владимир Семёныч, и его глаза загорелись. – Учёные доказали, что в определённых условиях элементарные частицы, например, фотоны, рождённые вместе, способны мгновенно сообщаться друг с другом. Не имеет значения: десять сантиметров между ними или десять миллиардов световых лет. Если ты меняешь поляризацию одного, его партнёр на другом краю галактики мгновенно, быстрее света, это узнаёт. Причина и следствие перестают быть разделёнными временем.

– Нарушение принципа локальности, – тихо сказал Артём. – Эйнштейн называл это «spooky action at a distance» – «жутким действием на расстоянии».

– Верно! – Владимир Семёныч оживился, как будто нашёл родственную душу. – И знаешь, что из этого следует на самом деле? Что объективной реальности, в привычном нам, макроскопическом смысле, не существует. Вернее, существует, но не как набор отдельных кирпичиков-объектов, а как единое, неразделимое целое. Дэвид Бом, физик, говорил, что Вселенная – это гигантская голограмма, где каждая часть содержит информацию о целом. Но это для публики. Для простых. На самом деле всё проще и сложнее одновременно.

Он сделал ещё один глоток чая, давясь, но не от воды, а от напора мыслей.

– Вся Вселенная одновременно говорит сама с собой. Каждая её часть мгновенно знает, что происходит со всеми остальными. Это не мистика, Артём. Это чистая, сухая математика. Физика. Самая что ни на есть настоящая. Просто наш мозг, наше восприятие устроены так, что мы вынуждены видеть мир раздробленным, дискретным. Видим предметы, расстояния, время. А на фундаментальном, квантовом уровне… там нет расстояний. Нет времени в нашем понимании. Там есть только связи. Корреляции. Всё связано со всем. Всё.

Артём почувствовал, как по спине, от копчика до затылка, пробежали мурашки. Не от страха, а от чего-то другого. От предвкушения. От того, что огромная, абстрактная теория вдруг обрела плоть в виде этого чёрного ящика на столе.

– И проект «Голос»?..

– Был попыткой подслушать этот разговор, – тихо, почти шёпотом, сказал Владимир Семёныч. – Попыткой создать устройство – аналоговый интерфейс, – которое могло бы считывать эти мгновенные корреляции. Не передавать информацию на расстояние – это ерунда, детские игрушки. А именно слушать, как всё связано со всем. Как состояние электрона в твоей руке связано с вращением галактики в Туманности Андромеды. Мы хотели услышать музыку сфер, только на языке вероятностей. Но ничего не вышло. Теория была, энтузиазм был, а железа… железа не хватило. Вычислительной мощи тогдашних ЭВМ хватало только на простейшие модели. И потом времена изменились. Деньги кончились, проект закрыли, всё сдали в архив. Как мавзолей несбывшейся мечты.

Он показал пальцем на чёрный ящик, который лежал между ними, как артефакт забытой цивилизации.

– Этот блок – одна из попыток. Сердце системы. Он должен был фильтровать квантовый шум, выделять паттерны этих мгновенных связей. Но мы так и не смогли его запустить по-настоящему. Не хватило вычислительной мощности, чтобы обработать то, что он, теоретически, мог поймать. А теперь, наверное, и не нужно. Кому интересно слушать шёпот Вселенной, когда вокруг кричит реклама и политика?

Артём посмотрел на ящик. В его голове что-то щёлкнуло, как сработавший логический элемент. Картинка сложилась.

– Владимир Семёныч, а если подключить его к современным процессорам? К GPU, например? У них терафлопсы мощности. К игровой видеокарте.

Старик усмехнулся, но в усмешке была грусть.

– Теоретически… почему нет? Железо он не испортит, питание стандартное. Но зачем? Чтобы услышать, как электрон шепчется с другим электроном за три галактики отсюда? Это же чистая наука. Денег не принесёт. Славы тоже. Только головную боль от осознания масштаба.

– А если попробовать использовать это не для слушания, а для… генерации? – не унимался Артём, чувствуя, как идея обретает форму. – Для генерации истинно случайных чисел? На тех же квантовых корреляциях? Не псевдослучайная последовательность, а настоящий хаос, настоящая энтропия?

Владимир Семёныч задумался. Потом медленно, очень медленно кивнул, глядя на Артёма с новым, оценивающим интересом.

– Интересная мысль. Очень. Использовать микрофон не для того, чтобы слушать песню, а чтобы улавливать ритм и на его основе создавать свой… Да. Это… извращённо гениально. Но сложно. Очень сложно. Чтобы выделить полезный сигнал для такого генератора, нужно будет отфильтровать не просто шум, а нужный вид шума. Как найти нужную волну в океане.

Они допили чай в тишине, каждый погружённый в свои мысли. Потом Владимир Семёныч разрешил Артёму взять блок, даже помог найти документацию – толстую пачку пожелтевших листов ватмана, испещрённых аккуратными чернильными чертежами, графиками и формулами, некоторые из которых были написаны от руки, с помарками.

– Возвращать не обязательно, – сказал он на прощание, стоя в дверях архива. – Всё равно тут всё на выброс. Скоро придут, сожгут или отправят под пресс. Но если что-то получится… если услышишь что-то интересное… зайди, расскажешь. Старику иногда нужно услышать, что не всё было зря.

Артём вышел из архива, держа под мышкой тяжёлый, завёрнутый в бумагу ящик. Шёл тот же мелкий, назойливый дождь, но он его почти не замечал. В голове, вытесняя усталость и быт, крутились формулы, схемы подключения, обрывки фраз Владимира Семёныча.

«Вся Вселенная одновременно говорит сама с собой».

И если это так, то в этом разговоре должна быть не только музыка, но и… данные. Информация. Бесконечный, непредсказуемый поток истинно случайных событий. Золотая жила для того, кто сумеет её обуздать.

Дома, поздно вечером, он развернул блок на кухонном столе, отодвинув крошки и кружки. Аккуратно, тонкой крестовой отвёрточкой, открутил четыре винта по углам и снял верхнюю крышку. Внутри, под тонким слоем пыли, открылась плата. Не современная, зелёная, с микроскопическими деталями, а советская, гетинаксовая, коричневого цвета, утыканная микросхемами в крупных, пластмассовых корпусах с двумя рядами ножек. Между ними – катушки индуктивности, намотанные медным проводом в эмалевой изоляции, несколько кварцевых резонаторов в металлических цилиндрах. И в центре, припаянный наглухо, – главный чип. Керамический корпус, на котором была нанесена маркировка, которой Артём не видел никогда: «АИ-7/Г». Ниже – ряд цифр и букв, не соответствующий никакому известному военному или промышленному стандарту. Это было что-то своё, штучное.

Артём достал ноутбук, подключил к нему USB-микроскоп (купленный когда-то на сдачу с другой покупки) и начал изучать документацию, сравнивая её с реальной платой. Час. Два. Мать давно легла спать, из её комнаты доносилось тяжёлое, прерывистое дыхание. За окном стемнело, дождь усилился, стучал по жестяному подоконнику монотонным, убаюкивающим ритмом. На улице завывала сирена скорой помощи, потом умолкла.

К полуночи, когда глаза начали слипаться, он, наконец, понял принцип. Блок действительно был фильтром, но не частотным, не полосовым. Он был предназначен для выделения сигналов, которые были скоррелированы не во времени, а в… в чём-то другом. В вероятностном пространстве. В состоянии системы. Он не искал пик на определённой частоте. Он искал совпадения, которые не должны были совпадать, если бы мир был локальным и детерминированным. Он искал «жуткое действие» и пытался его измерить.

Это было безумием. Но безумием, у которого была строгая, математически выверенная модель в этих самых пожелтевших листах. Модель, которая предсказывала, что при определённых условиях – при синхронизации с внешним, стабильным сигналом – блок сможет выделить корреляционный паттерн из квантового шума.

Две недели Артём жил в двух режимах, существовал в двух разных реальностях. Первая – ночная смена в технопарке, где он, под видом уборки, потихоньку тащил к себе в подвальную мастерскую детали: старый, но рабочий блок питания ATX, выброшенный системный блок Pentium IV, куски экранированного кабеля, паяльник, припой. Вторая реальность – дни, проведённые в этой самой мастерской или дома за кухонным столом, за расчётами и пайкой. Он спал урывками, по три-четыре часа, питался тем, что попадалось под руку. Мать смотрела на него с беспокойством, но не расспрашивала. Видимо, списывала на стресс из-за диплома.

Наконец, он собрал установку. Всё это выглядело как хлам, как инсталляция безумного художника-кустарщика. Старый системный блок с выпирающими проводами, мощная видеокарта GeForce, купленная за ползарплаты на Авито (деньги, отложенные на новые ботинки), самодельные датчики на фотоумножителях ФЭУ-79, вытащенных из списанного спектрометра, и в центре, на толстом слое поролона для виброизоляции, – чёрный ящик, «сопрягалка». Паутина проводов, прикрученные на термоклей и скотч платы, мигающие светодиоды разного цвета – красный (питание), зелёный (готовность), жёлтый (обработка). Но Артём знал – в теории, если расчёты верны, если документацию он прочёл правильно, если чип «АИ-7/Г» не высох за тридцать лет, это должно работать.

Оставался последний шаг: антенна.

Согласно расчётам в документации, для стабилизации квантовых процессов и создания точки отсчёта нужен был внешний синхронизирующий сигнал. Что-то стабильное, мощное, с известными, неизменными параметрами. И Артём вспомнил, читая старые отчёты по Бауманке, про экспериментальную антенну «Крона» на крыше главного здания. Её использовали для исследований ионосферы, для приёма сверхдлинных волн ещё в семидесятых. Сейчас она, скорее всего, была давно заброшена, отключена, но физически, как конструкция из стали и меди, должна была существовать. А если существуют металл и соединения, они могут проводить не только ток, но и быть частью более сложного контура.

Пробраться на крышу старинного корпуса оказалось проще, чем он думал. Дверь в техническое помещение под лестницей закрывалась на простой навесной замок, ржавый и несложный. Он вскрыл его тонкой отвёрткой и спицей за пять минут, чувствуя себя одновременно вором и исследователем. Лестница, узкая, железная, ведущая в темноту. Ещё одна дверь, уже не запертая – и он вышел на плоскую, покрытую рубероидом кровлю.

Антенна действительно была там. Конструкция из толстых металлических реек, растяжек и сетки проводов, покрытая слоем ржавчины и засохшего птичьего помёта. Она напоминала скелет гигантской, допотопной летучей мыши. Но кабели, хоть и потрескавшиеся, вели в технический люк и куда-то вниз, в недра здания. Артём подключил свой переносной блок – простой усилитель и преобразователь импеданса, который он собрал буквально на коленке из деталей от старого телевизора. Замерил тестером между центральной жилой и оплёткой кабеля – цепь была, сопротивление в пределах нормы. Значит, физическая связь с чем-то, уходящим в землю, в общую массу планеты, существовала. Сигнал, пусть и фоновый, шёл.

Оставалось дождаться подходящих условий. А они, согласно прогнозам космической погоды на специализированном сайте, должны были наступить завтра: на Землю обрушивалась мощная геомагнитная буря, вызванная корональным выбросом массы на Солнце. Поток заряженных частиц должен был взболтать магнитосферу, создать помехи, но также – и это было ключевым – увеличить общий уровень квантовых флуктуаций, «взволновать» то самое поле, ту самую «разговорчивую» среду. Нужен был шторм, чтобы услышать шёпот.

Последнюю ночь перед экспериментом Артём почти не спал. Он сидел в мастерской, при тусклом свете единственной лампы, и проверял соединения, перепаивал вызывающие сомнения контакты, снова и снова пересчитывал параметры в специально написанной программе-симуляторе. Кофе закончился, и он жевал сухой чай, чтобы не уснуть. Мать заметила его состояние, когда он ненадолго зашёл домой перед рассветом.

– Артём, ты как? – спросила она утром, глядя на его осунувшееся, бледное лицо с тенями под глазами. – Ты совсем не спишь. Это из-за учёбы?

– Всё нормально, мам, – ответил он, пытаясь выжать из себя что-то похожее на улыбку. Губы не слушались. – Просто диплом. Предзащита скоро. Всё наладится.

Он солгал. И от этой лжи, сказанной самой близкому человеку, стало горько и кисло во рту, как будто он проглотил щепотку медного купороса.

Днём буря началась. Сначала – незаметно, только для приборов. Потом в кратких новостях на радио сообщили о сбоях в спутниковой связи и навигации в северных регионах. К вечеру небо над Москвой, обычно залитое оранжевым светом мегаполиса, стало странного, зеленоватого оттенка, хотя облаков почти не было. Воздух снова запахло озоном, но теперь это был не предгрозовый запах, а что-то более резкое, электрическое. Люди на улицах торопились, поглядывая вверх, как будто чувствуя незримое давление.