Глава 1: Деревянная миска

Мне было шестнадцать, когда меня впервые назвали товаром. Хотя если быть точной – это случилось гораздо раньше. Просто в шестнадцать я это услышала.

Я сижу на полу, под окнами второго борделя за свою жизнь. В руке – деревянная миска с разбавленным элями супом. Пахнет он как старое пиво и трава, которую козы не стали бы есть. Я ем медленно. Не из достоинства – из за голода. Если проглочу слишком быстро, еда закончится, а следующей может и не быть. Я научилась растягивать иллюзию сытости.

Рядом сидит девочка – Джоан. Ей пятнадцать. Она ещё плачет по ночам. Я – уже нет.

Дом, в котором мы жили, был трёхэтажным. Серым, щербатым, с облупленным фасадом и решётками на окнах. С улицы он казался скучным постоялым двором. Внутри же – царил запах духов, дешёвых свечей и мокрых простыней. Первые два этажа занимали комнаты – одни просторные, с камином, для клиентов побогаче; другие тесные, где скрипели стены и слышался каждый шорох. На третьем жила прислуга и мы – "пташки" ученицы. Там пахло сажей, зноем и страхом. В углах были пауки.

У хозяйки – миссис Кларк – жирные руки и серебряная булавка в форме креста. Её голос похож на писк крысы. Скользкий, мерзкий. Она называет нас "пташками". Иногда – "поросятами", когда сердится. Её губы всегда блестят от пота и вина. Она говорит, что нас спасает, но её глаза видно только интерес к деньгам.

Клиенты были разными. Кто-то приходил с розами и хотел, чтобы их называли лордами. Кто-то – молча, с монетой в зубах, и уходил с засученными рукавами. Были и те, кто приносил пирожные, и те, кто приносил плётки. Один был священником. Другой – солдатом без ноги. Большинство – скучные, жадные, вонючие. Словно всё, что в них осталось – это нужда. И власть.

Я пришла сюда не с улицы. До этого был другой дом, у другой женщины. Он стоял на углу мясной улицы, и всегда пах уксусом и мужскими сапогами. Там комнаты были хуже, еда – ужаснее, и боль – чаще. В том доме не говорили по имени. Там не спрашивали, как звать, и не отвечали. Хозяйку звали Мэгги-Соль. Она смеялась, когда кто-то кричал. Я научилась вытирать кровь с простыней не закрывая глаз. Потому что если закроешь – увидишь всё снова.

Во втором доме когда меня выкупили, мне исполнилось восемнадцать. В тот год я ещё училась. Спать с мужчинами нам было запрещено до завершения обучения. Миссис Кларк говорила: "Клиент платит не за плоть. Он платит за впечатление". Мы учились быть феями, нам ставили речь и умение поддержать разговор, мы учили жесты, танцы. Мы смотрели, как другие девочки делают то, что должны были делать и мы. Мы учились быть незаменимыми.

В день моего восемнадцатилетия всё изменилось. Я ждала обычного ужина, может быть поздравлений, но вместо этого вошёл мужчина – джентльмен в сером пальто и кожаных перчатках. Он ничего не сказал. Просто указал на меня.

Это был мой первый раз. Он не был нежным. Он не был грубым. Он просто пришёл за услугой – и получил услугу. После – оставив монету и благодарность. Через неделю он вернулся. Он стал моим постоянным клиентом.

Потом появился второй. Его друг. У них были одинаковые перстни. Они не приходили вместе, но знали друг о друге. Третьим стал молодой граф, бледный и печальный. Он почти не касался меня, только смотрел. Но платил – как за троих.

Постоянных у меня было трое. Миссис Кларк не просила брать больше. Она понимала: постоянные платят лучше. Они ценят комфорт. А ещё – от этого растёт качество сервиса. Увеличивается сумма услуги. И её бизнес становится приличнее. И богаче.

Я была лучшей. Я быстро училась. Я делала всё что попросят. Я знала, как они любят, чтобы их называли. Знала, когда касаться, а когда молчать. И потому у меня появился список. Список тех, кто ждал. Если кто-то из моих клиентов нечаянно умрёт, то они готовы были занять его место.

Мне дарили наряды. Бархат, кружево, жемчуг. Однажды мне принесли туфли, в которых я не могла ходить, но которые нужно было надевать – ради образа. Иногда клиенты обращались ко мне, как к герцогине. Кто-то говорил: "моя леди", кто-то – "Маргарет" с уважением, с лёгким кивком, будто я действительно была кем-то. Я играла свою роль прекрасно.

Остальные девочки начали смотреть искоса. Зависть в, в шаге, в том, как тала в воздухе. Джоан начала повторять мои жесты. Лили стала просить наряды как у меня. Кто-то пытался подслушивать, кто-то просто плакал по ночам от злости. Все мы были откуда-то. Кто из трущоб, кого то продали родные, одна девочка – из семьи падшего лорда. Мы были разными, но с одним концом.

С домом происходили перемены. Деньги текли, как вино. Мы переехали. Новый дом стоял у реки, с видом на парк и башню. Просторный, светлый, с витражами и резьбой. Комнаты стали личными. С каминами. С зеркалами. У нас появились платья на выбор. Появились повара. Нам больше не давали суп с элем. Теперь еда была горячей, пахнущей травами и маслом. Иногда – даже десерты подавали. Нас обслуживали горничные. И всё это – потому что мы были товаром.

В тот вечер всё изменилось.

Он пришёл не как остальные. Не смотрел по сторонам, не ждал вина, не пытался поймать взгляд ни одной из нас. Он просто прошёл вперёд – вглубь зала, где было темно и пахло сандалом. На нём был плащ из зелёного бархата, а на пальце кольцо с рубином. Слишком крупным, чтобы быть скромным.

– Мне нужна одна. Не для себя.

Миссис Кларк закивала. – Конечно, милорд. Хотите увидеть всех?

Он отмахнулся. – Пусть выйдут по одной. И пусть молчат.

Мы выходили, как при осмотре лошадей. По очереди. Он ничего не говорил. Только смотрел. Его глаза были цвета мокрого камня. Скучные. Но в них было что-то, от чего пальцы хотели спрятаться в ладони.

Когда дошла очередь до меня, я встала перед ним. Опустила голову. Он долго молчал.

Потом сказал:

– Её. Упакуйте. Завтра увезут. Ей нужны новые платья, обувь и украшения.

Я ничего не поняла. Только услышала, как миссис Кларк икнула от неожиданности.

– Вы… вы хотите её выкупить? Навсегда?

– Да, – ответил он. – Она будет подарком. И если с ней что-то случится – я приду к вам. Его глаза сверкнули!

Меня увезли на рассвете. Без прощаний. Без объяснений. Без каких либо сумок с собой, всё что было у меня это подарки дому, а не мне, все мои вещи разберут девушки после моего уезда за тридцать минут как будто меня и никогда и не было там.

Так закончилась моя первая жизнь.

А вторая – началась с запаха лаванды и дорогого мыла, которое жгло кожу до крови.

Глава 2: Подарок

Старый экипаж с затянутыми шторами, пахнущий плесенью и мускусом, покатил меня прочь от улиц, где я жила, и окон, где когда-то сидела с деревянной миской. Ни прощаний. Ни слов. Только сжатые пальцы на коленях и хруст шагов в голове.

Дом лорда Дарнелла встретил меня не шумом, не слугами. Всё было выверено до жеста: мраморный пол, узорчатые обои, лампы в форме лилий. Потолки – высокие, своды – как в храме. В коридорах не звучала музыка, даже шагов почти не было слышно. Только шелест шёлковых занавесей и редкий треск камина.

Здесь не жили дети. Не смеялись женщины. Не доносился запах пирогов или вина. В доме обитал только он – лорд Дарнелл.

Слуги были как тени. Скользили вдоль стен, не поднимая глаз. Никто не называл его по имени. Лишь "милорд". И все, кто жил в этом доме, словно боялись говорить громче, чем шёпотом. Так живут в домах, где происходят вещи, о которых потом не вспоминают.

Меня не спросили, как звать. Просто велели идти за горничной. Сначала – в купальню.

Меня мыли не как девушку – как вещь. Тело терли жесткими щётками, потом – масляными тканями. Мыло было острым, пахло лавандой и чем-то металлическим. Щипало кожу, но никто не обращал внимания на мои всхлипы. Волосы расчёсывали долго, до боли, до слёз. Потом обернули в ткань, будто голову уже можно было снять.

Я жила в одной из верхних комнат. Просторной, с резным камином, зеркалами в золочёной раме и постелью, на которую я боялась ложиться. Всё казалось новым и нетронутым, как в музее. На стене висела картина с женщиной в голубом платье – и каждый вечер я думала: может, это его сестра. Может, когда-то она сидела здесь, как я.

Мне приносили еду в серебряных мисках, говорили шёпотом, не задавали вопросов. Никто не касался меня. Но каждый день – готовили. Меня учили стоять прямо, говорить мало, есть медленно. Я репетировала поклоны, улыбки, взгляд сквозь ресницы. Мне показывали, как держать веер, как смеяться «на полтона», как склонять голову, будто соглашаешься, не соглашаясь.

Платья приносили каждое утро. Шёлк. Атлас. Кружева. Цвета вина, жемчуга, сирени.

Каждую неделю мне давали новое – и отнимали прежнее. Порядки, жесты, вкусы. Меня учили есть правильно: как держать нож, где поставить вилку, с какой стороны брать хлеб. Неделю я сидела за пустым столом и повторяла, как кукла. За каждую ошибку – взгляд. Иногда – шлёпок по руке.

Две недели – танцы. Прямая спина, лёгкая походка, шаг в шаг за партнёром. Учитель танцев был сух и терпелив, но я схватывала всё быстро. Он однажды пробормотал: «Ты не из благородных, но будто помнишь, как двигались королевы».

Им это нравилось – моя память. Моя гибкость. Но больше всего их удивило то, что я умела писать.

Меня научила одна из старших девочек ещё в борделе – та, что любила играть в придворных дам. Я думала, это просто баловство, чтобы рисовать чужие имена на зеркале. Но здесь – это стало ключом. Теперь я могла записывать мысли. Слова. Запоминать всё, что скажет король. И передавать. Без свидетелей. Без шёпота.

Слуги не смели на меня смотреть. Лорд Дарнелл – тоже. Он был вежлив, молчалив и сух. Один раз – протянул мне ожерелье из чёрного жемчуга. Сказал: – Король любит необычное. Ты станешь редкостью. Не говори – дыши.

Я не знала, что страшнее: остаться здесь навсегда, или быть принятой тем, ради кого меня так бережно обернули в ленты и лесть.

Они готовили меня не как любовницу – как собаку редкой породы, которую можно поставить перед троном и ждать реакции.

Я – была подарок. Упакована, надушена, обучена. И никто не спрашивал, хочу ли я быть подарком. Потому что подарки не говорят.

Подарки – радуют.

Их не слушают. Их открывают.

На пятый день я случайно услышала, как за приоткрытой дверью библиотеки двое мужчин переговаривались. Один голос был Дарнелла. Другой – незнакомый, сиплый.

– Король окружён своим тайным кругом. В этот круг не пробиться. Но если мы вложим туда ухо – своё ухо – мы станем теми, кто управляет не только двором. Мы управим всей Англией.

– Ты думаешь, она справится?

– Он любит женщин. Быстро. Пылко. Но только на ночь. Он не дурак – знает, чего хотят лорды. Знает, что каждую подсунули. Но если она будет другой… он её запомнит.

– И будет рассказывать ей?

– Он расскажет. А она – мне.

Я сжала дверную ручку, будто могла удержаться за неё, как за реальность. Мне стало ясно: я – не утешение. Я – крючок.

На шестой день лорд Дарнелл сам пришёл ко мне.

Он вошёл, как всегда – бесшумно. Сел в кресло напротив, сдержанный, точно нас не разделяли ни классы, ни намерения. Несколько мгновений – молчание. А потом он заговорил. Спокойно. Ровно. Но в следующую секунду – схватил меня за запястье.

– Слушай внимательно, – сказал он, и сжал мою руку так, что в пальцах зазвенела боль. – Не забывай, ты была, есть и останешься проституткой.

Я сглотнула. Он не отпускал.

– Я тебя отмыл. Обучил. Одел. И подсунул под короля. Ты мне обязана всем. Никогда бы ты не добралась до этого уровня сама. Никогда.

Он усилил хватку. Я стиснула зубы, но молчала.

– Ты – мой шпион. Моё ухо. Ты будешь знать, что он говорит. Что он чувствует. О чём думает. И будешь мне всё передавать. До последнего слова.

Он наконец отпустил моё запястье, и я почувствовала, как кровь снова пошла по венам.

– Не обращай внимания на его жён. Их у него много. Он любит женщин. Но запоминает не всех. Если хочешь закрепиться в его голове – не веди себя как остальные. Когда кланяешься – не опускай глаза. Смотри прямо. В упор. Не прячь взгляд. Никогда.

Он встал. На миг задержал взгляд на мне – как на своей работе. Тщательно отполированной.

– Ему дарили сотни. И все они исчезали после первой ночи. Сделай так, чтобы он не смог тебя забыть. Он встал и вышел из комнаты.

И всё же, где-то глубоко внутри, я была ему благодарна. За то, что вытащил меня из клоповника, где женщины умирали с открытыми глазами. Жить при дворе, говорить со знатью, быть среди шелка и золота – пусть даже как часть плана – всё это было лучше, чем жизнь, которую я знала прежде. По крайней мере, это было лучшее, что когда-либо случалось со мной.