Глава 2

ГЛАВА 2: «ПЕРВАЯ ОХОТА»

Они вышли из туннеля не как банда — как приговор. Пятеро каледонских солдат, чёрные, как обсидиан, и безжалостные, как законы физики. Их фасеточные глаза, холодные и составные, отразили меня в пятистах искажённых копиях: окровавленного, с куском осы в челюстях, замершего в позе между кормлением и защитой.

Мой новый мозг, эта гибридная сволочь из человеческих обрывков и инстинктивных схем, выдал три варианта одновременно:

Бежать. (Но я был прижат к стене, а нога ещё плохо слушалась).

Зарычать / испустить феромон подчинения. (Муравьи так не делают. Только пчёлы и трусы).

Драться.

Третий вариант горел в нервных узлах красным, тёплым, приятным светом. Феромон агрессии, который впрыснул Клещер, смешивался с запахом свежего мяса и моим собственным, едким запахом «новичка». Для них я был не раненым братом. Я был странным, вонючим мутантом, узурпировавшим тело солдата и жрущим добычу в одиночку. В муравейнике это карается смертью. Беспощадной, быстрой и коллективной.

«Ну что, дипломат? — проскрипел Клещер. — Будешь читать им лекцию о праве на частную собственность? Или о том, что делиться — это хорошо?»

— Они… свои же… — попытался я мысленно возразить, всё ещё цепляясь за призрак человеческой логики.

«Свои? — Клещер фыркнул. — Посмотри на них. Видишь эти зазубрины на мандибулах? Это от меток. Они из другого клана, идиот. Твой «родной» муравейник, в теле которого ты проснулся, сейчас, наверное, уже представляет собой кучку трупов и яиц. Эти ребята — мародёры. А ты — ценный ресурс, который ещё дрыгается. Поздравляю с переводом в статус «консерва»».

Пока этот внутренний диалог длился секунду, они уже развернулись в полукруг. Их антенны дрожали, считывая воздух. Они уловили мой страх (остаточный), мою агрессию (нарастающую) и, главное, запах осы — сладкий, жирный, энергетический. Голод в их коллективном разуме стал осязаемой силой.

Один, чуть крупнее других, сделал шаг вперёд. Его хитин был в старых шрамах. Ветеран. Он щёлкнул мандибулами — резкий, сухой звук, означавший в их примитивном языке что-то между «отпусти» и «умри».

Инстинкт, наконец, пересилил остатки рефлексии. Я не стал раздумывать. Я бросил в него окровавленный кусок брюшка осы.

Это было не по-муравьиному. Муравьи не кидаются едой. Они либо несут, либо жрут. Мой бросок был неуклюжим, человеческим жестом отчаяния. Кусок мяса шлёпнулся ветерану на голову, забрызгав его мутной гемолимфой.

Наступила секунда ошеломлённой тишины. Даже их феромонный фон дрогнул от недоумения.

А потом — взрыв.

Ветеран, оскорблённый до глубины инстинктов, рванулся вперёд. За ним — остальные четверо. Они двигались не хаотично, а как части механизма. Двое — в лоб, чтобы отвлечь. Ещё двое — по флангам, чтобы зайти сбоку и вцепиться в ноги. Ветеран — для решающего укуса в уязвимое сочленение головы.

У меня не было времени на тактику. Была только ярость, голод и скрипучий голос в брюхе: «Не стой как столб! Шевели своей хитиновой жопой!»

Я отпрыгнул назад, спиной в земляную стену. Это спасло от охвата с флангов. Двое «лобовых» врезались в меня почти одновременно. Их мандибулы, острые как бритвы, впились мне в грудной щит. Боль — острая, локализованная — пронзила меня. Но это была не та вселенская агония от яда осы. Это была рабочая боль. Боль от того, что тебя режут. С ней можно было жить. Вернее, с ней нужно было убивать.

Я вцепился мандибулами в ближайшую голову. Не рассчитывал, не целился. Просто сомкнул челюсти с той дикой силой, которую дало мне тело солдата. Хруст. Уже знакомый, уже почти родной. Голова муравья под моей хваткой треснула, как орех. Его тело обмякло, заливая мои челюсти новой порцией кисло-сладкой гемолимфы. [СИЛА: 2]. Убил. Снова.

Но остальные уже облепили меня. Один вцепился в мою больную ногу, и я почувствовал, как хитин там наконец поддаётся. Другой, тот самый ветеран, забрался мне почти на спину, его мандибулы искали шею. Его вес пригнул меня к земле.

Я забился в дикой, неконтролируемой пляске. Бил конечностями, вертелся, пытался стряхнуть их. Это было глупо. Это было по-звериному. Но это работало. Муравей на моей ноге отлетел, ударившись о стену. Ветеран на спине держался мёртвой хваткой.

«Железа! — рявкнул Клещер. — У него за правой мандибулой! Там мешочек с феромоном тревоги! Вырви её! СЕЙЧАС!»

Мысль была настолько чужой, что я её почти не понял. Вырвать железу? Зачем? Но тело уже реагировало. Моя передняя конечность с когтем рванулась к собственной голове — нет, к голове ветерана, которая была прямо рядом. Я не видел никакой железы. Я видел только хитиновую пластину, усики, чёрный блеск фасеток.

«Не глазеть, долбоёб, РВАТЬ!»

Коготь вонзился. Не между сегментов, куда учат бить инстинкты. А в хитин, рядом с основанием правой мандибулы. Я рванул на себя, чувствуя, как что-то внутри поддается с мягким, влажным звуком.

Ветеран издал звук — не писк, а вибрацию, похожую на короткое замыкание. Его хватка ослабла. Я вывернулся, сбросил его со спины и тут же навалился сверху, придавив к земле. Он дёргался, но уже слабо. Из раны рядом с его челюстью сочилась не прозрачная гемолимфа, а густая, янтарная жидкость. Она пахла… паникой. Концентрированной, чистой, неразбавленной паникой. Феромонная железа.

«ЖРИ! — завопил Клещер. — Пока не испарилось! ЖРИ ЭТО, ЗАСРАНЕЦ!»

Отвращение, человеческое, глубинное, поднялось во мне волной. Жрать какую-то железу? Из живого (почти) муравья? Это было… извращённо. Даже на фоне всего, что случилось.

«Ты вчера заказывал пиццу, — сипло напомнил Клещер, и в его голосе сквозила ледяная насмешка. — Сегодня ты — муравей. Завтра ты будешь говном в желудке жука, если не станешь сильнее. СИЛА — в мясе. В его соках. В его страхе. ЖРИ. Или сдохни с чистой совестью. Выбирай, герой».

Внизу подо мной ветеран дёрнулся в последней судороге. Его антенны обмякли. Янтарная капля на его ране пульсировала, призывая.

Я наклонился. Вонзил мандибулы в рану. Не в саму железу — я просто оторвал кусок хитина и плоти вокруг неё. И втянул это в рот.

Вкус.

Это был не вкус мяса. Это был вкус силы. Сладковатая гадость, да. Но за этой сладостью сквозила острая, электрическая горчинка, которая ударила прямиком в мои нервные узлы. Это было похоже на укол адреналина, но грязного, животного. Мир на секунду вспыхнул. Краски стали ярче, запахи — чёткими до боли. Боль в ноге отступила, сменившись зудящим жаром. Мускулы на груди, где впились челюсти других, напряглись, будто готовясь стянуть раны. [СИЛА: 3]. Прибавка была не в цифрах — она была в каждой молекуле.

«Да… — протянул Клещер с чувством глубокого удовлетворения. — Вот так. Ты жрёшь, чтобы жить. Я живу, чтобы заставлять тебя жрать правильные вещи. Разницу чувствуешь? Нет? Ну и хуй с тобой. Главное — жри дальше».

Я поднял голову. Остальные три муравья замерли. Они видели, как я убил их собрата, а потом… съел что-то с него. Для их программирования это был сбой. Агрессия смешалась с замешательством. Их феромонный поток заерзал, потерял согласованность.

Этого было достаточно.

Я бросился на ближайшего. Уже не беспомощно, а с новой, обретённой ясностью. Мои движения стали точнее. Я не просто бил — я целился в сочленения, в основания конечностей. Второй муравей пал, когда я проломил ему грудной щит ударом когтя. Третий попытался бежать, но я догнал его и откусил голову с одного захода. Четвёртый… четвёртый просто замер, испуская такой густой феромон подчинения, что им можно было дышать. Инстинкт велел убить и его. Но что-то во мне — может, остаток Александра, а может, только что съеденная «сила» — удержало челюсти.

Я стоял среди развороченных тел, дыша тяжёло и ритмично. Воздух был насыщен запахами: смерть, страх, моя собственная дикая победа. И этот сладковато-горький привкус на моих челюстях. Вкус силы. Он был отвратителен. Он был восхитителен.

«Неплохо, — признал Клещер. — Для первого раза. Грязно, неэффективно, эмоционально. Но убил. И главное — попробовал. Теперь ты знаешь, ради чего всё это. Ради этого… ощущения.»

Я посмотрел на последнего выжившего муравья. Он прижался к земле, антенны безвольно опущены. Раб. Пленник. Ресурс.

«Что с ним?» — спросил я мысленно, уже почти привыкая к этой форме общения.

«Что? — Клещер будто удивился. — Да прибей, конечно. Он видел, как ты ешь феромонные железы. Это… ненормально даже для тут. Не оставляй свидетелей.»

Я посмотрел на дрожащее создание. Оно не было мне врагом. Оно было просто частью системы, которая пыталась меня убить. А теперь боялось.

Я поднял окровавленный коготь.

И опустил его.

Не на муравья.

В землю, рядом с его головой.

«Он поведёт нас к его муравейнику,» — мысленно сказал я Клещеру. Идея родилась не из жалости. Из холодного, хищного расчёта. Там будет еда. Там будет много… желез.

Клещер замер на секунду. Потом раздалось нечто похожее на скрипучую, одобрительную усмешку.

«О… начинаешь думать стратегически? Или просто жадность говорит? Неважно. Идём. Но если он вздумает вести в ловушку — сожрёшь его первым. Без разговоров.»

Я толкнул пленника мандибулами в сторону туннеля, откуда пришёл отряд. Он пополз, послушно, не оглядываясь. Я двинулся за ним, ступая по телам бывших врагов. Голод, ненадолго приглушённый, снова поднимался из брюха. Но теперь это был не панический голод выживания. Это был аппетит. Целенаправленный, жадный.

Мы шли по туннелю, и я чувствовал, как меняется моё тело. Раны стягивались быстрее. Движения становились увереннее. А в голове (в нервном узле) пульсировала одна мысль, подогреваемая Клещером и сладковатым привкусом во рту: чтобы жить — нужно жрать. Чтобы стать сильным — нужно жрать правильные вещи.

И тут пленник замер. Его антенны задрожали, начали метаться. Он испустил слабый, но отчётливый сигнал. Не свой собственный. Он ретранслировал то, что уловил из воздуха впереди.

Запах изменился. К привычной смеси земли, плесени и муравьиных феромонов добавилось что-то новое. Что-то… металлическое. Кислое. И ещё — лёгкая, едва уловимая вибрация пола. Как будто впереди двигалось что-то очень большое. Или много чего-то.

«Остановись, — резко скомандовал Клещер. Я вжался в стену туннеля, заставив остановиться и пленника.**

«Что?»

«Не знаю. Но наш трусливый проводник только что послал в эфир не «здесь дом», а «здесь пиздец». Чуешь?»

Я «чуял». Вибрация усиливалась. Теперь это был не единичный топот, а грохот. Сотни, тысячи ног, ударяющих о землю в унисон. И вместе с ним по туннелю понёсся новый, всезаполняющий феромон. Не агрессии. Не тревоги.

Это был феромон войны. Чистый, неразбавленный, коллективный призыв к тотальному уничтожению. Он пахл дымом, железом и безумием.

Мой пленник наконец обернулся. Его фасеточные глаза, полные примитивного, животного ужаса, на мгновение встретились с моими. И в этот момент из темноты впереди хлынула волна.

Не вода. Муравьи. Но не каледонцы. Другие. Чуть мельче, но с огромными, серповидными мандибулами, которые блестели в тусклом свете как ножи мясника. Их хитин был красно-коричневым, как запёкшаяся кровь. Они бежали плотным, неостановимым потоком, заполняя туннель от стены до стены.

«Амазонки, — прошипел Клещер с оттенком странного уважения. — Их королева сошла с ума. Они не строят, не размножаются. Они только воюют. И забирают чужих личинок, чтобы растить новых солдат. Похоже, наш маленький набег на твой старый муравейник привлёк не тех зрителей».

Мой пленник, увидев их, издал последний жалкий писк и бросился бежать — не вперёд, не назад, а вбок, начал frantically рыть стенку, пытаясь закопаться.

У меня не было даже времени на панику. Только на действие.

«Назад! — заорал Клещер. — Беги, кретин! Беги, если хочешь ещё что-нибудь сожрать в этой жизни!»

Я развернулся и помчался по туннелю, в сторону, откуда пришёл. Сзади нарастал гул тысячи ног и яростный, неостанавливаемый феромонный вой. Это была не орда. Это была река из зубов и ярости, и она текла прямо на меня.

И в этот момент, сквозь грохот и запах смерти, мои антенны уловили ещё один сигнал. Слабый, прерывистый, идущий сверху. С поверхности. Знакомый. Человеческий?

Радиосигнал. Искажённый, забитый помехами, но это был голос. Мужской. Он повторял одно и то же:

«…зов… любой… выжившим… база «Рассвет»… координаты…»

И тут же был задавлен свистом, шипением и последним отчаянным криком моего пленника, которого красная волна накрыла, смяла и поглотила, не замедляя хода.