Глава 1 - Пробуждение в Муравье

Проснулся от того, что меня жуют. Нет, не так. Это звучит слишком по-человечески, слишком банально. «Ой, проблемы меня съели». Хуй там. Меня жрали. В прямом, физиологическом, отвратительном смысле. Что-то острое, твёрдое и неумолимое, с мелким, скрежещущим звуком, впилось мне в шею сзади. Вернее, в то место, где шея должна была быть. А сейчас там был сегмент хитиновой брони, и сквозь нечувствительный панцирь эта хуёвая железяка пробивалась к мягкой, влажной плоти, которая была мной.

Сознание собралось не из снов. Оно всплыло из чёрного, липкого небытия, похожего на сгусток отработанного машинного масла. Обрывки: режущий глаза зелёный туман, заполняющий кабину. Визг сирен, превращающийся в один сплошной звуковой нож. Панель управления «Грузовика Судного Дня», где все лампочки горели алым, а одна — мигала: «УТЕЧКА. УТЕЧКА. УТЕЧКА». И голос. Спокойный, почти ласковый, женский голос КОМАНДОРА в шлемофоне: «Волков. Сержант Волков. Геройство — это когда ты умираешь последним. Поздравляю. Ты — герой. Протокол «Хризантема» активирован. Приятных сновидений.»

Потом — не взрыв. Размягчение. Чувство, будто мир, включая твои кости и мозг, внезапно превратился в желе. Падение. Удар. Не боль, а волна абсолютной, вселенской неправильности. И тишина.

Её и нарушал этот хруст.

Я попытался закричать. Издал звук, похожий на шипение спущенной шины, смешанное со скрежетом наждака по стеклу. Моё новое горло — узкая, хитиновая трубка — не было предназначено для вокала. Оно было для переноса жидкой пищи и феромонов. Я был кассетным плеером, в который сунули кассету с симфонией Чайковского. Полная несовместимость.

Паника пришла не волной, а сразу всей полнотой. [ПАНИКА: 95%]. Она не билась в сердце — его не было. Она не сжимала горло — оно было другим. Она была химической вспышкой где-то в районе того, что осталось от моего спинного мозга. Я почувствовал, как по новым, чужим каналам, разливается едкий, горький пар. Феромон ужаса. Я не просто боялся. Я выделял страх. Я был ходячей, шестиногой аромосвечой под названием «Пиздец».

«Заткнись. Ты воняешь. Воняешь жертвой. А жертв здесь жрут первыми. Закрой свой ментальный рот и открой настоящий. Будет больно. Потом привыкнешь.»

Голос. Он пришёл не через уши. Мои уши теперь были пучками волосков на антеннах, улавливающими вибрации воздуха. Нет. Голос пророс изнутри. Из того тёмного, тёплого места под грудным щитом, где когда-то были желудок и душа. Он был скрипучим, влажным, ползучим. Звук гниющего корня, который вдруг обрёл дар речи.

Я попытался пошевелить рукой. Пошевелилась передняя правая конечность. Она была покрыта мелкими, острыми шипами и заканчивалась крючковатым когтем. Я поднёс её к «лицу». И увидел.

Увидел мир впервые.

Мир был разбит на тысячи шестиугольных фрагментов. Каждый дрожал, жил своей жизнью. Это не было зрением. Это была обработка данных. Каждый фасеток моего сложного глаза выдавал крошечную картинку. Мозг — не мой, а наш — склеивал их в мозаику. Чёткую, но безумную. Я видел сразу вперёд, вбок и немного назад. Видел гигантские, как скалы, песчинки. Травинки — стволы секвойи, уходящие в зелёную мглу наверху. Капли росы, висящие, как хрустальные абажуры. И движение. Столько движения. Крошечные тени, ползающие, прыгающие, летающие повсюду.

Я повернул «голову» — на самом деле, весь переднегрудной отдел. И увидел себя.

Чёрный, глянцевый, как мокрая галька, остов. Сегментированный, как бронепоезд. Три пары ног, прикреплённых к груди. Брюшко, пульсирующее тусклым, внутренним светом — там что-то переваривалось. Я был муравьём-каледонием. Солдатом. И я был в нём. Наши нервные узлы срослись, как два куска пластилина, оставленные на солнце. Его панцирь стал моей кожей. Его инстинкты — моим подсознанием. Я был пилотом в кабине из плоти и хитина, без инструкции и возможности выйти.

«Нравится вид? Я старался. Пришлось выжечь твой старый мозжечок и вшить нервную цепь прямо в кору. Получилось криво, зато работает. Ты — моя живая инвестиция, засранец. Не проси процентов — проси не сдохнуть.»

— Кто… — попытался я «сказать» мандибулами. Получилось щелканье.

«Клещер. Твой новый лучший друг, ментор и паразит. Я живу у тебя в брюшке, приятно познакомиться. А теперь — СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ!»

Инстинкт ударил, как ток. Мое тело — его тело — взорвалось мускульной силой, над которой не было контроля. Я не побежал. Я ринулся. Шесть конечностей заработали в абсолютной, пугающей гармонии. Мир превратился в тряский, скоростной блюр. Земля под когтями, запахи — десятки, сотни запахов! — обрушились на меня: сладковатая гниль, плесень, феромоны сородичей, чужая кислота. Я был биороботом, и кто-то нажал кнопку «СПАСТИСЬ».

Тварь на моей шее оказалась острой. Оса-наездник. Она была не такой большой, как мне показалось в панике. Всего в два раза больше моей новой головы. Но её брюшко, полосатое и раздутое, пульсировало. Жало, длинное, игловидное, с крошечным, ядовитым мешочком на конце, было изогнуто для точного укола. И её глаза — две чёрные, блестящие бусины — смотрели на меня без ненависти. С деловитым, рабочим интересом. Как сантехник на засор. Её задача была проста: парализовать, отложить яйца в ещё живое тело. Её личинки должны были есть меня изнутри, пока я буду шевелиться.

Поэзия, блядь, природы.

Она отцепилась, взмыла с противным, высоким жужжанием, которое резало мои новые органы слуха как стекло. Панорама моих фасеточных глаз зафиксировала её в полусотне шестиугольников. Она висела, оценивая.

Мой человеческий разум, зажатый в тисках животного ужаса и этого скрипучего голоса внутри, выдавил мысль: «Я вчера… сидел на базе. Жрал тушёнку. Ругался с Петровичем, что в картах нет дамы пик. Мечтал о пицце. С ананасами, сука. А сегодня… сегодня я — муравей. И на мне висит оса, желающая сделать меня инкубатором для своих детей. Мне должны были дать медаль «За отвагу». Мне дали это. Несправедливо.»

«Твою мать, как же ты заеба́л со своей справедливостью! — зашипел Клещер. — Справедливость — это когда сильный жрёт слабого. Ты сейчас слабый. Она — сильная. Всё справедливо. Хочешь переписать правила? УБЕЙ ЕЁ. Или сдохни удобрением. Выбирай, философ ебаный.»

Я снова рванулся, пытаясь сбить её прыжком. Оса легко отплыла в сторону, жужжание стало дерзким, насмешливым. Её полёт был идеален. Моё тело — тяжёлое, грузное, созданное для таскания грузов и рытья земли — было неповоротливым. Я был танком против истребителя.

Она сделала разворот, резкий и точный, и пикировала. Жало блеснуло тусклым светом — и вонзилось мне в сочленение между грудью и брюшком.

Боль.

О, эта боль была нечеловеческой. Она не просто «болела». Она информировала. Это был чистый, несжатый пакет данных, врывающийся в нервную систему. Сигнал кричал: «ЧУЖОЙ БЕЛОК. НЕЙРОТОКСИН. РАЗРУШЕНИЕ МЫШЕЧНОЙ ТКАНИ. ПАРАЛИЧ.» Это был не крик души, это был отчёт системы о сбое. И от этого — ещё хуже.

Я завизжал. Звук вышел скрежещущим, булькающим, полным яда и слюны. [СИЛА: 1]. Мои могучие мандибулы, способные перерезать лист или отрывать конечности гусенице, щёлкнули в пустом воздухе, в сантиметре от её перепончатого крыла.

«Слабак. Жалкая тварь. Ты — сознание, впаянное в мясо. Интеллект, прикрученный к инстинкту. И пока что инстинкт тебя переигрывает. Позор.»

Оса, удовлетворённая, вытащила жало. Капля моей гемолимфы — не крови, а синевато-молочной жидкости — повисла на кончике. Она сделала круг, готовясь к финальному уколу. В нервный узел. В меня. Яд уже работал, моя правая средняя нога волочилась, превращаясь в безжизненный придаток. Я чувствовал, как мускулы слипаются, твердеют, превращаются в тёплый парафин.

Я отползал, пятясь. Спиной наткнулся на стену земляного тоннеля. Тупик. Запах моего страха стал таким густым, что я видел его своим инфракрасным зрением — жёлтое, ядовитое облако вокруг меня.

Она приближалась. Медленно. Наслаждаясь моментом. Сантехник, который вот-вот прочистит трубу.

И в этот момент, сквозь химический пожар паники, сквозь скрип чужого голоса, пробилось что-то ещё. Не мысль. Воспоминание тела. Не моего. Его. Муравья-солдата. Воспоминание об охоте на личинку жука. О тактике. О том, как притвориться мёртвым, подпустить ближе, и…

Щелчок. В спинном ганглии. Инстинкт, отточенный миллионами лет, взял управление на себя.

Я обмяк. Перестал дергаться. Выпустил последний пузырь феромонов страха и затих. Моё брюшко слегка подрагивало — рефлекторная агония. Идеальный спектакль.

Оса замерла на секунду. Её жужжание стихло. Она осторожно, шажками (да, у неё тоже были лапки), приблизилась. Её антенны потрогали мою парализованную ногу. Проверка. Добыча обездвижена. Можно приступать к кладке.

Она развернулась, подставив своё брюшко, готовясь аккуратно ввести яйцеклад уже не в движущуюся мишень, а в послушное мясо.

В этот момент я и ударил.

Не в неё. Это было бы слишком далеко. Я ударил в то, что было близко. В тонкий, гибкий стебелёк — петиоль — соединявший её грудь с тем самым ядовитым, яйценосным брюшком.

Мои мандибулы, созданные для разрывания плоти, сомкнулись с силой гидравлического пресса.

ХРУСТ.

Не кости. Хитин. Но звук был тот же — сочный, ломкий, глубоко удовлетворяющий. Звук ломающейся структуры. Звук победы.

Брюшко осы, налитое ядом и будущим потомством, просто отвалилось. Упало в пыль с мягким, влажным шлепком. Оставшаяся часть — голова, грудь, лапки — дернулась в дикой, беспорядочной судороге. Она попыталась взлететь, но, лишённая центра тяжести и двигателя, только беспомощно закрутилась на месте, брызгая во все стороны синеватой гемолимфой. Жужжание превратилось в тонкий, писклявый визг, который быстро затих.

Я стоял над ней. Дышал (дышал? Воздух входил и выходил через дыхальца по бокам). Яд ещё горел в моих тканях, но паника, та всепоглощающая химическая буря, схлынула. Её сменила пустота. Шоковая, ледяная тишина внутри. И на её фоне — странное, крошечное, тёплое чувство.

Удовольствия.

«Вот видишь, — проскрипел Клещер, и в его голосе впервые пробилась нота, отдалённо напоминающая одобрение. — Хруст. Слышишь? Это самый честный звук во вселенной. Он не врёт. Он просто констатирует факт: что-то сломалось. И это что-то — не ты. Запомни этот хруст. Он станет твоей колыбельной, гимном и молитвой. Ты жрёшь, чтобы жить. И будешь жить, чтобы слышать этот звук снова и снова.»

Я посмотрел на свои мандибулы. На них висели клочья хитина и тонкие плёнки ткани. Капля чужой гемолимфы скатилась по моему «лицу». Я почувствовал её запах. Раньше это был запах угрозы, яда, смерти. Сейчас… сейчас это пахло бульоном. Наваристым, жирным, горячим.

Я был пуст. Не эмоционально. Физически. В моём брюшке булькала какая-то кислота, требующая топлива. Эта пустота была страшнее недавнего страха.

«Голод, — констатировал Клещер. — Первый урок усвоен. Второй — начинается.»

Он не стал ничего объяснять. Он просто сделал.

Из того тёплого места в моём брюшке, где он гнездился, хлынул новый феромон. Не сигнал тревоги, не маркер боли. Это был приказ. Примитивный, неоспоримый, идущий в обход разума прямо в мозжечок, в спинной ганглий, в каждую клетку.

Феромон голода.

Мир не изменился. Он превратился.

Всё, что я видел, залилось красным и вкусным. Травинка-секвойя стала гигантским стеблем сельдерея. Земляная стена — коржём из тёмного хлеба. Дёргающиеся останки осы — изысканным, ещё тёплым блюдом. Запах гниющей листвы стал ароматом трюфелей. Запах влажной земли — запахом свежеиспечённого мякиша. Даже воздух казался сладковатым, пригодным для жевания.

Но главное — та пульсирующая, ядрёная, мясная масса оторванного брюшка. Она сияла в моём восприятии, как новогодняя ёлка для нищего. От неё исходил зов. Физический, как магнит.

Мои ноги понесли меня к ней сами. Разум был пассажиром. Я наклонился. Мандибулы, окровавленные и липкие, сомкнулись вокруг мягкой, полосатой плоти.

И начали жевать.

Хруст хитина уступил место хлюпающему, сочному звуку. Вкус был… странным. Сладковато-горьким, с металлическим привкусом яда и какой-то острой, незнакомой пряностью. Это было отвратительно. Это было божественно. Каждый кусок, падая в кислотную бездну моего желудка, гасил ту пустоту, отдавал тепло и силу. [СИЛА: 1 -___GT_ESC___ 2]. Яд в моей ране словно отступал, перерабатываемый в энергию.

Я жрал. Без мыслей. Без отвращения. Просто потому, что должен был. Потому что мог.

«Добро пожаловать в пищевую цепочку, засранец, — пробормотал Клещер, и его голос стал похож на довольное урчание. — Ты в самом её нутре. Буквально. Не проси процентов… Приятного аппетита.»

Я отрывал кусок за куском, чувствуя, как по моим новым жилам разливается не кровь, а тупая, животная уверенность. Я выжил. Я убил. Я съел. База удовлетворена.

И тогда, сквозь хлюпанье и чавканье, мои новые, гиперчувствительные антенны уловили новую вибрацию. Лёгкую, но чёткую. Не жужжание. Не писк.

Топот.

Лёгкий, сухой, множественный. Как дождь из камешков. Но ритмичный. И приближающийся.

Я замер с куском плоти в челюстях. Повернул голову. Из бокового туннеля, в глубине моего нового зрения, показались силуэты. Чёрные, угловатые, знакомые. Антенны дергались, улавливая запах крови, яда и свежего мяса.

Муравьи. Мои «сородичи». Солдаты. Их было пятеро. Они шли строем. Их мандибулы были открыты.

Они шли не на помощь. Они шли на запах еды. На мой запах. На запах моей победы, которую я ещё не доел.

«О, — тихо прошипел Клещер, и в его голосе снова зазвучало что-то похожее на улыбку. — Вежливые коллеги. Пришли познакомиться. И, судя по всему, отобрать твой обед. Ну что, герой? Готов к корпоративу?»

Я смотрел на них, с окровавленной пастью, с полным брюхом, с только что обретённой крупицей силы. И чувствовал, как из той же тёплой бездны во мне поднимается новый феромон. Не голода. Не страха.

Феромон агрессии.

Мир не просто был красным и вкусным. Он стал красным, вкусным и моим.