Цитаты из книг автора «Янина Логвин»

Мне кажется, или в темных глазах Люкова отражается досадная грусть. На короткое, почти неуловимое мгновение и тут же исчезает. Я все еще стою рядом, не в силах отойти от него и, подняв голову, смотрю в красивое волевое лицо, удивляясь, не почудилось ли мне. Место на плече, где секунду назад лежала его рука, продолжает гореть огнем, кожа мучительно требует вернуть мужские пальцы обратно, настойчиво повторяя, как ей зябко без них…

Глаза Люкова сужаются, рука находит мое плечо и придвигает к себе. Я понимаю, это неправильно, в такой неудобный момент думать о твердом теле парня. О тепле руки, обнявшей меня, о дурманящем запахе, мягкости кашемира и миллионах чувствительных клеточек, отозвавшихся трепетным шелестом на прикосновение мужской ладони к голой коже… Но поделать ничего не могу. Едва Илья касается меня, я замираю под его боком и пытаюсь совладать с собой. С собой, и с непонятным волнительным чувством, родившимся в груди от этой безобидной близости.

– Я не знаю. Просто чувствую себя спокойно возле тебя, вот и все. – Возле меня? – мне требуется усилие, чтобы выровнять дыхание. – Вопрос был о моей машине, Птичка. – Илья, перестань…

Я втягиваю носом едва уловимый аромат духов, смотрю на притихшую девушку рядом и искренне сетую на себя: – Жаль, Птичка, что я не мастак травить анекдоты. Тебе бы сейчас не мешало расслабиться. Может, остановимся где-нибудь у кафе? Выпьешь кофе? Хочешь? – Нет, спасибо, – осторожно улыбается она. – Поздно, Илья, не хочу заставлять твоего отца ждать. Не переживай. Знаешь, мне с тобой хорошо молчать. Правда. Я удивленно оглядываюсь, а девчонка вдруг смущается: – Я, кажется, что-то не то сказала, да? – Напротив, Воробышек. Интересная версия моего обаяния, не слышал о себе ничего подобного. Обычно мое молчание загоняет девушек в тупик. – Не меня. Прости, если разочаровала. Иногда молчание куда красноречивее слов.

Она не хочет говорить, но разобраться в ее эмоциях не сложно. И в интонациях мужского голоса тоже. Он тот, кто до сих пор не равнодушен к ней. А вот она… не знаю. И почему вдруг страх? Воробышек-Воробышек, что же еще ты таишь в себе?

– Пожалуйста! Просто пойдем, Илья, прошу! Я не хочу с ним говорить, пожалуйста! – Хорошо, успокойся, Воробышек. Как скажешь. Я осторожно отнимаю от нее пальцы и обнимаю за плечи. Невозмутимо придвигаю Птичку к своему боку и коротко, так чтобы она не заметила, оглядываюсь на парня. В том месте, где он стоит, двор плохо освещен, но парень не дурак, едва его глаза находят мое лицо, он спотыкается и останавливается. Продолжает стоять, пока я усаживаю

– Ты замерзнешь, Воробышек. На дворе зима. Оставь это. Я помогаю девчонке надеть черное приталенное пальто с меховым воротником. Она тут же подпоясывает его поясом. Укутывает горло в длинный пушистый мех. – Нет, – уверенно отвечает, обернувшись ко мне. – Не замерзну. Только не сегодня. – Почему? – спрашиваю я. – Сегодня какой-то особенный для декабря вечер? – Особенный, – соглашается Птичка. Легко пожимает плечом. – Но причина не в том. – В чем же? – Просто у меня есть ты. Видимо, в моих глазах отражается замешательство, потому что она уточняет с улыбкой, набрасывая на меня шарф: – Личный сопровождающий с личным транспортом. Сегодня мне не страшен мороз.

Отложенное вязание на журнальном столе, и рыжий толстый котяра, разлегшийся в кресле. Как же его зовут… – Борменталь! Привет! – радостно тянет Воробышек руку к коту и тот, словно девушка никуда не уезжала, лениво вытягивает лапу, позволяя ей почесать грудь. Заметив меня, тут же схватывается на лапы и напряженно застывает, выжидающе сверкая зелеными глазами. – И чего испугался спрашивается? – удивляется хозяйка, виновато оглядываясь за плечо. – Знакомься, Бормик, это Илья. Он свой. «Свой», – вот так запросто произносит Птичка, как само собой разумеющееся, словно для нее это давно установленный непреложный факт, и меня тут же что-то сжимает изнутри. Еще один алеющий уголек, вспыхнув под кожей по воле Воробышка, сгорая, оставляет по себе болезненный след. Не мигая, мы смотрим с котом друг другу в глаза, изучая и узнавая, пока он наконец не спрыгивает с кресла и не убирается с сердитым мяуканьем под стол. Не сдав своих позиций, а просто временно отступив. Он странно похож на приблудившегося ко мне Домового (однажды вором пробравшегося в мой дом и больше не покинувшего его), просто удивительно, точно снятая сканером копия.

– Что это? – спрашиваю, рассматривая на себе темно-синий мужской джемпер с «V»-образным вырезом горловины и тонкой вышивкой-логотипом «Lacoste» на левой груди. – Э-это же, по-моему, чужая вещь… Крюкова прыскает смехом и весело вскидывает голову, пока я, уткнув нос в мягкий дорогой кашемир, осторожно принюхиваюсь к подозрительно знакомому горьковатому аромату. – Точно, – уверенно киваю своим догадкам и поворачиваюсь к подруге. – Джемпер Ильи. Но почему он на мне? – растерянно жму плечом. – А, Тань?

– Какой ты настырный… Я совсем не вижу тебя. Потому что разбивает мне сердце, а это больно. Ты знаешь, как болит сердце, когда умирает? – Нет. Возможно, отчасти, но это было так давно. – Во-от. А я знаю. Он сильный, он не заметит, а я умру.