Серые глаза переводчицы смотрели на него без всякого выражения. Уловив предстоящую паузу, она тотчас же заполнила ее быстро выговариваемыми словами со множеством непривычно шипящих согласных, а Кемаль позволил себе понаблюдать.

Напряжение, воцарившееся на лицах, едва он заговорил, сменилось облегчением: видимо, его реверансы возымели действие, а эта Лиза все переводит правильно.

– Вчера я уже спрашивал некоторых из вас, не видели ли вы позавчера в районе театра мужа потерпевшей. Вот его фотография, постарайтесь вспомнить, это может оказаться важным.

Лиза говорила, а Кемаль следил за путешествием фото.

Первой, как и следовало ожидать, его выхватила Нелли, и они с мужем вместе склонились над незнакомым им лицом, отрицательно покачивая головами и пожимая плечами. Насмотревшись, Нелли, привстала и протянула фотографию через весь кабинет приезжему постановщику, хотя рядом с ней сидел Ринат, а с другой стороны от ее мужа нетерпеливо ожидала своей очереди мадам Нина. Заметив недовольство дамы, красавец с непроизносимым именем любезным жестом переместил фото поближе к ней, одновременно почти выдернув его из-под носа у сунувшегося было к нему помощника. Тот попытался сделать вид, что ничего не предпринимал и с невразумительной усмешкой стал дожидаться своей очереди. Получив желанную картинку, приглашающе наклонился к Лизе и что-то тихо шепнул ей на ухо. Переводчица слегка отстранилась, видимо давая понять молодому человеку, что она не принимает участия в просмотре, однако на фотографию все-таки посмотрела и, почему-то не поднимая глаз, передала болгарскому пианисту. К нему склонился, придерживая рукой мешающую прядь длинных волос, Ринат, отрицательно покачал головой и вернул фотографию Нелли.

Все молчали.

– Лично я этого типа в жизни не видел, – заявил утомленный паузой Роман. – Хотя турки все на одно лицо, скажите, Лиза?

– Не скажу, – мрачно отозвалась Лиза. – Он говорит, что никогда не видел этого человека, – сменив тон на нейтральный, перевела она.

– Мы его, разумеется, видели, но не в тот день, – избавив Лизу от необходимости перевода, сказала Нина. – Вообще, его, по-моему, все знали, он часто в театре бывал, не знаю, чего все фотографию разглядывали.

– Что значит «знали»?! – взвилась Нелли. – Гена, например, его никогда не видел и не знал. И Игорь не знал, да, Игорь? А ты, Ром? Я сама его вроде встречала, но на улице не узнала бы. Только если с Пелин, тогда конечно!

– Нелли говорит… – Лиза переводила, а Кемалю казалось, что она думает о чем-то своем, не имеющем ни малейшего отношения к происходящему в комнате. И, скорее всего, к его расследованию, так что лучше следить не за нею, а за остальными.

Алиби Волкана не подтверждалось.

Кто в тот день ушел раньше, кто примерно в интересующее Кемаля время, но либо действительно не видел молодого человека, либо утверждает, что не видел. Хотя, строго говоря, это было вовсе не алиби: все равно, был он у театра или не был, он вернулся домой раньше жены и вполне мог ждать ее в подъезде или столкнуться там с ней. Мог даже встретить ее и отправиться домой вместе с ней: если никто не может подтвердить, что видел его одного, то никто не видел и их вместе. Но хотелось проверить, правду ли он говорит.

– Я так думаю, что он специально не на виду стоял, – многозначительно выговорила вдруг мадам Нина по-русски, выждав всеобщую паузу, и обвела всех торжествующим взглядом.

– Прятался, что ли? – удивился Роман. – А на фига?

– Вы, Ромочка, не в курсе, а тут у нас такие дела… да? Все же знают, можно и полиции сообщить, или вы против? – было не совсем понятно, кому она адресовала последний вопрос, однако Ринат тут же выдал себя.

– Почему против?! Говорите, что хотите! Только это все ерунда и к делу отношения не имеет! А когда ее убили, мы с Цветаном фильм смотрели, который Гена привез. Вам, Нина Петровна, лишь бы посплетничать!

– Ну уж, не знаю, что вы там смотрели, это пусть полиция выясняет, и так понятно, что вы друг друга выгораживать будете. А сплетничать, как ты выражаешься, мне незачем: вся труппа знает, какой у нее муж ревнивый и как он с тобой разбираться приходил!

– Да он не для этого приходил! Вы бы не говорили, чего не знаете! Вас же там не было, а обо мне бог знает что подумают! Лиза, ты хоть все это не переводи…

– Да я вообще не понимаю, о чем речь, как я могу что-то переводить! Объясните мне толком, вон на меня уже как смотрят! – Лиза быстро указала глазами на Кемаля, постаравшись не встречаться с ним взглядом. Вот ведь попала! По идее она, видимо, должна переводить все эти разговоры, но тогда она уподобится Нине Петровне с ее не слишком симпатичной склонностью к доносительству. – Что там было такое, Ринат, говори быстро?

– Да ничего! У нас класс был, все как обычно… потом этот придурок, в смысле муж Пелин, забыл, как его… короче, он пришел и из-за двери смотрел. И чего-то ему там показалось – то ли я ее обнимал, то ли трогал… он же не балетный человек, что он понимает. Да я ей движения какие-то показывал, господи! Нужна она мне!

– Что она тебе не нужна – всем как раз ясно! – ехидно вставила Нина Петровна. – Но он-то не знал, что ты у нас… не от мира сего.

– Ниночка Петровна, зачем вы так? – укоризненно начал Гинтарас.

– Жаба настоящая! – выпалила Нелли.

– Нин, я вас умоляю! Ген, она меня достала уже! – в голосе обычно сдержанного Рината зазвучал металл. – Хватит, а?! Думаете, я не знаю, какие вы тут сплетни обо мне распускаете? Как только не стыдно в вашем возрасте!

– Это вам должно быть стыдно, по-моему, а я правду говорю. И возраст тут ни при чем…

– Господа, – Кемаль встал, и все затихли, – предлагаю говорить по очереди, иначе госпожа Лиза не сможет ничего перевести, – он говорил по-английски, и почти все его поняли без перевода. Да и что тут было не понять – призвал их к порядку, как расшумевшихся школьников. – И я так понял, что вы не по теме?

– Да, они о своем, я даже не все поняла, – быстро соврала Лиза и покраснела.

– Все она поняла. Просто Ринат, – мадам перешла на турецкий и даже указала пальцем, чтобы было понятно, кого она имеет в виду, – не хочет признаваться, что однажды поссорился с мужем Пелин.

– Хорошо. Поссорился, было дело. Только не я с ним, а он со мной, это во-первых. И было это давно, во-вторых. Муж у нее псих ненормальный, так и скажи, Лиз! Набросился на меня, чтобы я, мол, ее не лапал! Это же балет, господи, понимать надо! Где она такого подцепила-то? Как будто больше не с кем! Все равно она бы с ним долго не выдержала, это же ясно. Он, кстати, не со мной одним отношения выяснял.

– То есть муж госпожи Пелин ревновал жену и устраивал скандалы? – на всякий случай уточнил Кемаль, выслушав выданную ему версию. Судя по предшествующему переводу накалу страстей, ему сообщили только то, что уже нельзя было скрыть.

– Ревновал и устраивал, – удовлетворенно подтвердила Нина. – И он за ней следил по-тихому, с кем она, куда… вот его никто и не видел.

Разумно, мысленно согласился Кемаль, и похоже на правду.

Значит, все опять ведет к этому Волкану, ничего не поделаешь. Если он следил за женой, а она вышла не одна, то он мог последовать за ними, а в итоге устроить сцену, которая закончилась трагически.

Что ж, еще несколько вопросов, и можно отпускать этих шумных сердитых русских и заняться соотечественниками.

– А госпожу Пелин любили в труппе? У нее были друзья?

– Да кто кого любит в нашей труппе?! – скривилась в очередной усмешке Нина. – Я вообще удивляюсь, как это до сих пор никого не убивали!

– Нина Петровна, – Лиза впервые расслышала ее отчество и была рада, что можно обращаться к ней так. Звать пожилую даму по имени ей всегда было немного неловко. – Вы хотите, чтобы я это перевела?

– Я, милочка, что хочу – сама переведу, уж как-нибудь…

– Но кто-то же должен ответить… Нель, скажи ему что-нибудь, а то мы здесь еще час просидим.

– А что я скажу?! Я, между прочим, с ней согласна – редкий случай, прошу записать! Кто и когда ведущую балерину любит, а? Будь она хоть ангелом, а Пелин, хоть и нехорошо так говорить, та еще была штучка!

– Ой, Нель, как я это переведу, по-твоему?! «Штучка» какая-то!

– Великий и могучий русский язык, да? Так это говорится? – тихо сказал сидящий рядом Цветан, и Лиза не увидела, но услышала его улыбку.

– Скорее – как Гудвин, великий и ужасный, – быстро откликнулась она и вернулась к своим обязанностям: – Они говорят, что Пелин… не слишком любили, потому что она ведущая балерина… что-то в этом роде.

– А к кому теперь перейдут ее роли? – традиционное «Pro cui bono?» не хуже «Cherchez la femme!» – с ревностью и любовью вроде все понятно: Волкан соответствует своему имени.

Они заговорили все разом, едва Лиза перевела его вопрос, – не с ним, а между собой, и словно сами с собой, и принялись что-то кричать, и размахивать руками, и хвататься за голову, и вскакивать с места, и снова что-то выкрикивать, и что-то доказывать друг другу, и показывать какие-то движения, и даже смеяться… словно вихрь того венгерского танца взметнулся над ними, захватив их всех страстью и темпом.

Кемаль невольно переглянулся с Лизой: женщина выглядела растерянной и почти испуганной, но тотчас же ответила на его улыбку.

– Это ужас какой-то! – негромко сказала ему она, и Кемаль почему-то услышал ее, как будто шум парил где-то выше, над ее словами. – Я не знаю, что я вам смогу перевести. Это… производственные, так сказать, проблемы. Вы самое больное место затронули, у них же премьера на носу.

– «Лебединое озеро»? – понимающе кивнул Кемаль.

– Ну да. Тут и так из-за него столько копий сломано, а теперь еще и это! Вы не обращайте внимания, что они… кричат, это нормально. Они просто все эмоциональные такие, я уже привыкла.

– А вы сами-то к балету какое отношение имеете?

– Да почти никакого! У меня сын хотел заняться бальными танцами, но выяснилось, что для них он еще мал, и его взяли на балетные курсы при театре. Поэтому я здесь часто бываю, вот и познакомилась со всеми.

– Ясно. А я думал, вы тоже балерина.

– Нет, я скорее несостоявшаяся актриса… у меня детский английский театр при дворце культуры.

– Как интересно! Так что это были за копья?

– Копья? – растерялась потерявшая нить разговора Лиза.

– Вы сказали, что из-за премьеры и так было сломано много копий, – напомнил ей Кемаль.

– Ах, это… да. Я вам потом расскажу, – замялась она. – А то в этом шуме… и вряд ли это имеет отношение…

– Разумеется, не имеет. Просто мне интересно – как обывателю. Не каждый день попадаешь за кулисы, правильно? И моя жена любит театр. Вы где живете?

– Далеко, в Нарлыдере, а что?

– О, как удачно, а я в Балджове! Я могу вас подвезти, и мы поговорим.

– Спасибо, но я на машине… я вам лучше свой телефон дам, если вам опять что-нибудь понадобится, – Лиза принялась безуспешно рыться в сумке в поисках бумажки и ручки. Только его ей не хватало! На сегодня у нее были свои собственные планы, сочиненные ночью, во время бессонницы, и делить их с кем бы то ни было она не хотела.

– Вот, пожалуйста, – перед ее глазами возникла рука с крупным перстнем, подающая ей крошечный блокнотик и карандаш.

– Вы так хорошо понимаете по-турецки? – удивилась Лиза. – Всегда же жаловались, что трудно?

– Кое-что понимаю… особенно жесты и слово «телефон»! – улыбнулся Цветан.

– Да не пишите ничего, – поморщился Кемаль. – Я в телефон запишу сейчас, и все дела. Говорите номер! А то бумажки какие-то… моя жена такая же!

– А я никак не привыкну, сначала записываю, а потом уже в телефон ввожу, мне так проще, – принялась оправдываться Лиза.

– А как вы думаете, когда они успокоятся? – спросил Кемаль пианиста.

– О, это никто не может знать! Они так могут долго… сто минут, – сказал на своем собственном русском языке Цветан.

– Сто минут! – засмеялась Лиза. – Вы иногда так интересно говорите! Он говорит, что это может продолжаться долго, – перевела она Кемалю.

– Это из-за ее ролей такой шум, я правильно понял?

– Ну, конечно! Некоторые говорят, что придется вообще премьеру отменять.

– А кто будет это решать?

– Я не знаю, – пожала плечами Лиза, – директор театра, наверно, или главный хореограф… если хотите, я спрошу. Нель, – встав с кресла, закричала она так, что все притихли и посмотрели на нее, – прекратите вы все это, лучше ответь: от кого зависит, к кому ее роли перейдут. Я это переведу – и все!

– О, это не ко мне! Пусть сами кого хотят назначают! Шевкета спрашивать надо, как он решит, так и будет.

– Что он сейчас может решить, когда он весь в слезах? – проявила осведомленность Нина. – Она все-таки его… любимица… была.

– Что ты волнуешься, Нель, сестрички справятся, я думаю, – успокаивающе сказал Ринат. – Целыми днями работают, стараются…

– Да что мне их старания?! Толку-то?! Эта… Ясемин – не Одиллия, а цыпленок какой-то!

– Да ладно, Нелли, не так все плохо… по местным меркам, – сказал Гинтарас. – Ну что поделать, если такой форс-мажор? Как будто у нас так не бывает! А девчонки, и правда, стараются, я их вчера похвалил, они так обрадовались.

– Еще бы им не радоваться, если от Нелли доброго слова не дождешься! – противно заулыбалась Нина Петровна. – Ты только и знаешь, что на них ругаться, а с ними так нельзя, они же как дети малые! Вот они все тебя и не любят.

– Кто это вам сказал, что они меня не любят?!

– Да какая разница, так, что ли не видно! Конечно, не любят. Вот когда мой супруг с ними работал…

– Ах, вот вы про что! Мое место вам покоя не дает, да? Да вашего супруга гнать надо давно из балета за профнепригодность! Меня, значит, не любят?! А его, вообще, выгнали отсюда, даже турки и те поняли, что его убирать надо к черту! И из консерватории тоже, чтоб детей не портил. Вы, что, думаете, я не знаю, что он на каждом углу рассказывает, что я плохой педагог?! Теперь радуется, небось, что у нас с «Лебединым» проблемы? Я так думаю, он… – глаза Нелли вдруг вспыхнули каким-то ведьминским огнем, она подскочила к Кемалю и, чтобы быть понятой, перешла на то подобие турецкого языка, на котором обычно говорила: – Ее муж… вот ее… и она… они так не хотели, чтобы здесь ставили «Лебединое озеро»… чтобы нет здесь «Лебединое озеро», понимаете? – она отмахнулась от пытавшейся вмешаться Лизы, – они могли что угодно… как это?.. все могли они сделать, чтобы спектакль нет… не было! Убить даже… или мужа ее… наговорить ему, понимаете?! И получится, что убил-то он, а виноват кто, а?!

– Нель, ты что, Нелли? – удивленно, предостерегающе, угрожающе, недоуменно, осуждающе заговорили те, кто ее понял, а кто не понял, встревожено оглядывали остальных, ожидая объяснений.

– А что?! – торжествующим звенящим аккордом выкрикнула Нелли. – Им все можно, да?! Любые интриги, сплетни самые грязные, гадости всякие! Жабы! Вот пусть теперь отмываются, а?