Я машинально посмотрел на часы – уже прошло десять минут от начала. Глубоко вздохнул, чувствуя, как очередная неудача ложится тяжёлым грузом на плечи. Опять что-то упустил. Протёр лицо руками, пытаясь хоть немного прийти в себя, и взглянул на Киру. Она наблюдала за мной с сочувствием и лёгкой тревогой, молча, но в её взгляде была попытка поддержать. Я кивнул в ответ, застыл ещё на мгновение, а затем, собравшись, поднялся со своего места, взял записную книжку и ручку и отправился на совещание.

Покидая кабинет, взгляд Киры – наполненный сочувствием и сожалением – всё ещё ощущался на себе. Это чувство не отпускало до самой двери переговорной, где уже ждали вопросы, отчёты и строгий взгляд Аркадия Павловича.

Когда я приоткрыл дверь, в зале уже царила оживлённая деловая атмосфера: Аркадий Павлович слушал доклад начальника финансового отдела – Игоря Геннадьевича Баранова, – и, что удивительно, время от времени даже посмеивался над его остроумными замечаниями. Такое случалось крайне редко: обычно Аркадий Павлович был строг и немногословен, но сегодня, видимо, был в особенно хорошем расположении духа.

Я быстро занял своё место напротив него, аккуратно поставил записную книжку на стол и, встретившись с ним взглядом, шёпотом попросил прощения за опоздание. Он лишь кивнул, не отрываясь от доклада, и на миг мне стало чуть легче.

Игорь Геннадьевич бодро завершил свой отчёт, сообщая о прекрасных финансовых результатах за полугодие. В зале даже раздались одобрительные смешки, кто-то тихо переговаривался, и атмосфера была почти праздничной.

Слово вновь взял Аркадий Павлович:

– Ну что ж, коллеги, новости отличные! – с удовлетворением заявил он. – Пятница, результаты у нас прекрасные, а значит, не будем растягивать совещание. Александр Владимирович, давайте коротко по вашим вопросам. Я не собираюсь сегодня задерживать никого дольше необходимого – все знают, что завтра у нашего заместителя день рождения! Так что давайте оперативно, и – к работе. А вечером, быть может, и к празднику.

Он взглянул на меня чуть дольше обычного, с тем редким одобрением, которое бывает только у начальников, когда они довольны и результатами, и отношениями. Я внезапно осознал, что именно приглашение на дачу, личное отношение и хорошие показатели сделали сегодня Аркадия Павловича почти человеком, а не только строгим руководителем. Но, несмотря на это, я всё равно не мог вспомнить, о чём мне необходимо сейчас говорить.

Несколько секунд молчал, чувствуя, как все взгляды обращены ко мне, а в голове царила всё та же пустота. Неловко прочищая горло, попытался придать голосу уверенности, хотя внутри всё сжималось от тревоги.

– Да, конечно, – начал я, но тут же споткнулся на собственных мыслях. – А… по какому именно вопросу докладывать?

В зале кто-то тихо усмехнулся, а Аркадий Павлович, к счастью, воспринял это с неожиданным юмором. Он улыбнулся, подмигнул окружающим и с иронией заметил:

– Ну, Александр Владимирович, вы, главное, не перерабатывайте, а то у нас тут такие показатели, что скоро придётся премии выписывать за переработки! – В зале проскользнул лёгкий смешок. – А если серьёзно, – продолжил он уже деловым тоном, – расскажите, как прошла встреча с чешскими партнёрами по поводу оформления документов для поставки оборудования через наши дочерние компании. Все ждут новостей!

В этот момент я почувствовал, как галстук буквально врезается в шею, перекрывая дыхание. В голове пронеслось: «Господи, эта встреча… я же её пропустил!». Я не встречался с чехами, не потому что забыл, а потому что просто не смог собраться, всё откладывал, а теперь это всплыло в самый неподходящий момент.

Попытался выжать из себя хоть что-то, что могло бы отсрочить катастрофу:

– Встреча, к сожалению, не состоялась по независящим от нас обстоятельствам, – начал, стараясь говорить ровно, хотя голос дрожал. – Представители чешской стороны сообщили о внезапном недомогании, что-то вроде… несварения, и попросили перенести встречу на следующую неделю, на вторник. Мы с ними уже согласовали новую дату.

В зале повисла короткая пауза. По лицу Аркадия Павловича пробежала тень сомнения, но он лишь кивнул, явно не желая портить хорошее настроение в этот день.

– Ну что ж, здоровье – дело важное, – сказал он, чуть улыбнувшись. – Главное, чтобы к следующей встрече все были в строю, а документы – готовы. Не подведите, Александр Владимирович!

– Конечно, – выдавил я, чувствуя, как с каждым словом нарастает желание поскорее выйти из зала и начать срочно звонить чешским партнёрам, извиняться, пытаться реабилитировать ситуацию.

Я понимал, что это была катастрофическая ошибка: встречи такого уровня не прощают легкомыслия, и теперь чехи, скорее всего, будут требовать куда более выгодных условий. Мне предстояло разруливать последствия собственной невнимательности, и мысли об этом только сильнее давили на грудь.

Машинально кивнув коллегам, старался создать видимость контроля, хотя внутри всё ощущалось так, будто земля уходит из-под ног.

Совещание закончилось быстро: Аркадий Павлович, довольный результатами и предстоящей поездкой за город, отпустил всех по рабочим местам. Когда коллеги уже начали расходиться, он задержал меня лёгким жестом:

– Александр, всё в силе на сегодня? – спросил он, понизив голос до почти дружеского тона.

– Конечно, Аркадий Павлович, – ответил я, стараясь улыбнуться. – Можем выезжать практически сразу после работы, всё уже подготовлено. Кстати, обещаю отличную рыбалку и шашлыки!

Он довольно кивнул, глаза его на миг загорелись детским азартом:

– Давно уже не выбирался на природу. Отлично, тогда договорились! – Он хлопнул меня по плечу, но задержал взгляд чуть дольше, чем обычно. – Только вот… Ты меня не обманешь? С чехами точно всё под контролем? Ты как-то странно говорил…

Мне пришлось солгать, и я поспешил заверить:

– Всё под контролем, честно. Просто накладка, но я разберусь.

– Ну и хорошо, – удовлетворённо сказал он. – Тогда до вечера!

Кивнув, выскользнул из зала и почти бегом направился к своему кабинету. На пути к двери столкнулся с Кирой и, с трудом сдерживая раздражение, быстро бросил:

– Кира, зайдите ко мне срочно.

Она удивлённо посмотрела на меня, но послушно направилась следом, пока я заходил в кабинет с ощущением, что всё вокруг рушится.

В голове стучала только одна мысль: как вообще мог забыть о такой встрече? И почему Кира не напомнила мне о ней заранее? Она ведь всегда держит всё под контролем, всегда напоминает, страхует меня от подобных провалов. А теперь из-за её невнимательности я оказался в самой неловкой ситуации, где мне пришлось выкручиваться, врать всем в лицо, а последствия этой ошибки могут быть очень неприятными.

Я тяжело опустился в кресло, лихорадочно перебирая в голове, как теперь выправить ситуацию с чехами, и ждал, когда Кира войдёт, чтобы наконец разобраться, как всё это произошло.

Кира зашла неуверенно, почти испуганно – и в тот момент я не видел в ней ни молодого энтузиаста, ни старательного помощника. Мне казалось, что передо мной человек, который подвёл меня в самый ответственный момент. Попытался сдержать раздражение, но, увидев её растерянный взгляд, не выдержал.

– Почему вы не напомнили мне о встрече с чехами?! – начал резко, но, не дождавшись ответа, уже почти сорвался на крик. – Это что за некомпетентность?! Вы – мой помощник, Кира, вы должны контролировать такие вопросы в первую очередь! Вы понимаете, что ваш промах поставил под угрозу очень крупную сделку?

Я продолжал говорить, всё больше теряя контроль над собой, не давая ей ни секунды вставить слово. Мне казалось, что из-за её нерасторопности, отсутствия организации и элементарной внимательности я оказался под ударом, и теперь придётся выкручиваться самому.

Кира стояла посреди кабинета, сжав руки на груди, будто пытаясь спрятаться от моих слов. Она попыталась что-то сказать – наверное, оправдаться, объяснить, что случилось, – но я не дал ей ни единого шанса.

Когда наконец выговорился и замолчал, в кабинете повисла гнетущая тишина. Дыхание было тяжёлым, а Кира, едва сдерживая слёзы, дрожащим голосом произнесла:

– Я… напоминала вам неоднократно, Александр Владимирович. Заходила за час до встречи, чтобы напомнить ещё раз. И… – она с трудом сглотнула, – у вас на мониторе прикреплён стикер с датой и временем встречи с чехами и вопросом повестки. Я сама его писала.

Машинально перевёл взгляд на монитор – и действительно, прямо перед глазами оказался яркий стикер: крупными буквами выделены дата, время и тема встречи. Застыл на месте, ошеломлённый, не в силах поверить происходящему. Как такое могло ускользнуть из виду? Как удалось забыть то, что находилось буквально под носом? Всё сжалось от стыда и растерянности.

Я всматривался в Киру, в её покрасневшие глаза, и почувствовал, как внутри что-то хрустнуло и обмякло. В этот момент стало ясно: виноват не только перед ней, но и перед собой. Сам разрушал свой мир, перекладывая ответственность на других, хотя происходящее было исключительно по собственной вине.

Молча продолжал смотреть на стикер – яркий, очевидный, но всё это время невидимый для меня. В голове не осталось ни одной мысли, только липкая, горькая пустота, разливающаяся по груди и горлу, охватывающая всё нутро. Всё, что раньше казалось важным, всё, что удерживало на плаву, вдруг посыпалось, словно карточный домик. Видел, как жизнь рушится прямо перед глазами, и ничего не мог с этим поделать.

Вновь медленно перевёл взгляд на Киру. Её глаза оставались красными, она всё ещё стояла, крепко сжав руки на груди, защищаясь от мира. Хотел что-то сказать – объясниться, оправдаться, извиниться за несправедливость, с которой только что обошёлся. Но любые слова казались бессмысленными, пустыми, не способными стереть случившееся. Чувствовал, что переступил черту, за которую нельзя возвращаться, и не знал, что сказать, чтобы хоть немного облегчить её состояние или своё собственное.

Отвращение к самому себе накрыло с головой – противно было осознавать, до чего дошёл и что только что совершил. Вместо извинений и попытки восстановить хоть какую-то справедливость, из уст сорвались безжизненные, пустые слова, произнесённые, не поднимая взгляда:

– Вы свободны.

Кира молча кивнула и быстро вышла из кабинета, стараясь не смотреть мне в глаза. Дверь за ней тихо прикрылась, и в кабинете стало совсем тихо, словно даже воздух сгустился от этой неловкости и боли.

Я остался один, погружённый в собственную пустоту, ни на что не способный, ни к чему не готовый. Всё, что осталось – это тягучее ощущение вины, бессилия и осознание, что я только что потерял ещё одного человека, который всегда пытался мне помочь.