Today, it is difficult to distinguish where the reality ends and the fiction begins[113]
J. Albanese
По мере развития общества возрастает степень организованности его элементов: экономики, политики, образования и др. Не удивительно, что одновременно растет организованность преступности, точнее ее «организованной» части – деятельности криминальных организаций. Особенно это проявляется в эпоху постмодерна.
Тема преступности издавна полна мифов. А мифы все шире используются политиками – в популистских целях, журналистами – в погоне за сенсацией, рождая «страх перед преступностью», «моральную панику»[114]. В еще большей степени мифологизирована организованная преступность – относительно позднее явление в жизни общества[115]. Но если организованная преступность Италии, США, Японии и других «капиталистических» стран изучается и обсуждается с конца 20-х годов минувшего века (одно из первых исследований – The Illinois Crime Survey, 1929, деятельность комиссии Kefauver в 1950-е годы, труды D. Bell и D. Cressey в 1950-60-е годы), то для постсоветской России это относительно новая тема. Еще в 1986 г. шла дискуссия по вопросу: а есть ли организованная преступность в СССР?
Начиная с 1990-х годов появился ряд серьезных отечественных работ по организованной преступности[116], а также главы, посвященные организованной преступности, в книгах В.В. Лунеева, Г.Ф. Хохрякова, многочисленные сборники статей и докладов под редакцией А.И. Долговой, а также Социально-правовой альманах «Организованная преступность и коррупция: Исследования, обзоры, информация» (2000–2003 гг). Значительный интерес представляют опубликованные результаты журналистских расследований – прежде всего А. Константинова и М. Дикселиуса[117], а также фактографический материал в ежемесячнике «Ваш тайный советник» (Санкт-Петербург), «Криминальная хроника» (Москва), «Совершенно секретно» (Москва), «Версия» (Москва).
Однако нельзя сказать, что организованная преступность в России исследована достаточно полно. Отечественные разработки недостаточно «прописаны» в мировой науке. Главное же – организованная преступность и деятельность представляющих ее преступных организаций постоянно меняется, как в целом по России, так и по ее регионам.
В мировой криминологии организованной преступности исторически возникло несколько концепций – моделей. Одна из ранних – «alien conspiracy model» («модель иностранного заговора»).[118] Она основана на опыте этнических преступных организаций в США (прежде всего, итальянской мафии). Возможно, эта модель легла в основу группы local, ethnic models, хотя нередко она рассматривается в качестве самостоятельной. Другая группа – hierarchical models (иерархические модели). Очевидно, к ним относятся bureaucratic / corporate model (бюрократически-корпоративная) и patrimonial / patron – client model («патримониальная» модель патрон/клиент)[119]. Сторонники этих моделей исходят из иерархической структуры преступных сообществ. Наконец, третьей группой моделей является рассмотрение организованной преступности как предпринимательства – business enterprise.[120] Представляется, что между тремя основными группами (типами) моделей организованной преступности нет принципиальных противоречий. Главной содержательной характеристикой организованной преступности является business enterprise. Local, ethnic и hierarchical models отражают организационные формы (локальная или этническая по происхождению, иерархическая по структуре) реализации предпринимательства, бизнеса (business enterprise).
The development of organized crime parallels early capitalist enterprise[121]
G. Void
The first business of criminal organizations is usually business[122]
Goodson and Olson
Организованная преступность – сложный социальный феномен. Возникнув, она так прочно переплелась с другими социальными институтами и процессами, так прочно вросла в общественную ткань, что с трудом может быть из нее вырвана для изучения. Более того, вызывает сомнения корректность самого понятия «организованная преступность», ибо, с точки зрения общей теории организации, «организованность» – неотъемлемое свойство всех биологических и социальных систем (объектов), а потому «неорганизованной преступности» вообще не существует. Так что «понятие организованная преступность выполняет социальную функцию „персонификации общественного зла“».[123] В результате предлагалось отказаться от понятия «организованная преступность» как криминологического и уголовно-правового, признав его бытовым понятием. Соглашаясь с этими доводами, мы не призываем к отказу от понятия «организованная преступность». Существуют научные традиции, накоплен большой эмпирический материал, осуществляется практика социального контроля над так называемой организованной преступностью.
Имеется множество определений организованной преступности[124]. Некоторые из них лаконичны, но тавтологичны и малосодержательны («organized crime is crime that is organized»). Другие излишне громоздки, их авторы пытаются перечислить все возможные признаки организованной преступности. При всем многообразии определений, акцент делается либо на характере деятельности (преступный, для извлечения прибыли и т. п.), либо на организованности (устойчивая группа, иерархическая структура и т. п.).
Если учесть, что идеальных определений не бывает, можно в качестве рабочего принять понимание организованной преступности как «функционирование устойчивых, управляемых сообществ преступников, занимающихся преступлениями как бизнесом и создающих систему защиты от социального контроля с помощью коррупции». Это определение было зафиксировано в документах Международной конференции ООН по проблемам организованной преступности в 1991 г. в Суздале (Россия).
Следует предостеречь от понимания организованной преступности как простой совокупности деятельности преступных организаций. Организованная преступность – не сумма преступных организаций и не сумма преступлений, совершаемых ими. Это качественно новая характеристика такого состояния преступности, когда она встроена в социальную систему, оказывая существенное влияние на другие составляющие (элементы) системы и, прежде всего – на экономику и политику. Может быть, более глубоким окажется определение организованной преступности как системы социальных связей и отношений, сложившихся по поводу извлечения незаконной прибыли[125].
Организованная преступность выступает, прежде всего, как предпринимательство, бизнес, индустрия, производство и распределение товаров и/или услуг. Ее главной целью является экономическая выгода, прибыль. И в этом отношении организованная преступность не отличается от обычного бизнеса. Различия начинаются с методов деятельности. Преступные организации добиваются высокой прибыли любыми методами, включая криминальные. Но и респектабельный бизнес не избегает полулегальных, а то и преступных действий для достижения выгодного результата… Становясь известными, такие случаи расцениваются как примеры «беловоротничковой» (white-collar crime), а не организованной преступности. Иначе говоря, преступления представителей легальных организаций – экономическая преступность, преступления агентов нелегальных организаций – организованная преступность.
Криминальный бизнес возникает, существует и развивается при наличии ряда условий: спрос на нелегальные товары (наркотики, оружие и др.) и услуги (сексуальные и др.); неудовлетворенный спрос на легальные товары и услуги (например, «дефицит», присущий социалистической экономике); рынок труда, безработица, незанятость подростков и молодежи; пороки налоговой, таможенной, финансовой, вообще экономической политики государства, а также коррупция, препятствующие нормальному развитию легальной экономики.
Пока есть спрос, будут предложения. Функционирование наркобизнеса как экономической отрасли рассмотрено Л. Тимофеевым. В результате экономического анализа автор приходит к выводам, с которыми можно полностью согласиться: «Из всех возможных способов регулирования отрасли – налогообложение, национализация, запрет – запрет как раз наименее продуктивен. Запретить рынок – не значит уничтожить его. Запретить рынок – значит отдать запрещенный, но активно развивающийся рынок под полный контроль криминальных корпораций… Запретить рынок – значит дать криминальным корпорациям возможности и ресурсы для целенаправленного, программного политического влияния на те или иные общества и государства».[126] В качестве иллюстрации достаточно вспомнить последствия «сухого закона» в США – бутлегерство и зарождение мафии, а также политики «преодоления пьянства и алкоголизма» в середине 1980-х гг. в бывшем СССР – массовое самогоноварение, начало подпольного производства и распространения фальсифицированных алкогольных изделий, наконец, сегодняшнюю ситуацию с наркобизнесом. Легализация наркотиков означала бы конец наркобизнеса.
Формирование и развитие организованной преступности, а точнее, повышение уровня организованности преступности – закономерный общемировой процесс, выражение тенденции повышения уровня организованности всех социальных подсистем: экономики, политики, управления, коммуникаций и др. Как выразился один из представителей санкт-петербургского преступного сообщества в интервью сотруднику Центра девиантологии Социологического института РАН Я. Костюковскому, «время разбойников с обрезами прошло. Конечно, есть обычные уличные грабители, но они даже если за день ограбят тысячу человек – это ничего по сравнению с тем, что могу заработать я, нажав три клавиши на компьютере».
Об организованной преступности как социальном феномене (а не совокупности преступных организаций, которые существуют не одно столетие, а может быть и тысячелетие) можно говорить только тогда, когда она начинает серьезно влиять на экономику и политику страны. Это присуще и современной России. Не удивительно, что одной из современных тенденций организованной преступности является стремление к легализации своей деятельности, в частности, путем создания легальных предприятий, инвестируя в них деньги, добытые преступным путем, а затем «отмытые».
Организованная преступность институционализируется в различное время в различных странах, становясь социальным институтом. Социальные институты – регулярные, долговременные социальные практики, образцы поведения, служащие удовлетворению различных потребностей людей.[127] Основные признаки организованной преступности как социального института: длительность существования; регулярность (постоянство) функционирования; выполнение определенных социальных функций (обеспечение заинтересованных групп населения товарами и услугами, предоставление рабочих мест, перераспределение средств и др.); наличие комплекса норм (правил поведения), «профессионального» языка и внутрикорпоративных норм (в России – «блатная феня», «понятия»), вполне определенных ролей (разграничение функций внутри сообществ).
Институционализация (процесс, в ходе которого социальные практики становятся регулярными, долговременными и «обрастают» всеми признаками института) организованной преступности происходит постепенно. Прогнозируя развитие организованной преступности, указывают на расширение применения насилия для достижения результатов; более активное использование безопасных видов деятельности (подделка кредитных карт, авиабилетов); внедрение в легальный бизнес и финансовую деятельность; отмывание денег через рестораны, ночные клубы, казино и т. п.; использование новых технологий[128]. Все исследователи прогнозируют дальнейшую интернационализацию, глобализацию организованной преступности, нередко ее слияние с легальным бизнесом, а то и властными структурами.
Одним из примеров функционирования современной преступной организации служит итальянская ндрангета. «По оценкам экспертов, в 2013 году ндрангета „заработала“ больше денег, чем Deutsche Bank и „Макдоналдс“ вместе взятые – суммарный оборот ее теневых операций составил 53 миллиарда долларов, большую часть из которых принесла наркоторговля. Вся эта гигантская прибыль в основном надежно размещена на офшорных счетах в заморских банках. Но исконный дух ндрангеты продолжает обитать… на выжженных солнцем холмах Южной Италии. Здесь же находится и „мозговой центр“ организации, где принимаются все ключевые решения… В местных городках среди магазинов и административных зданий всегда есть пара мест – как правило, это бары, – где несложно найти представителя мафиозного клана „среднего звена“, „отвечающего“ за конкретную улицу. Это тот человек, к которому местные жители могут обращаться со своими проблемами… Словно федеральное государство, зоны влияния ндрангеты разбиты на „территориальные единицы“, а в структуре этого „государства“ имеются собственные „законодательные“, „исполнительные“ и „судебные“ органы. В 2003 году в ходе полицейской спецоперации… выяснилось, что верховная власть над всем синдикатом принадлежит одной структуре – так называемому совету. „Совет“ осуществляет контроль не только над всей Калабрией, но и над операциями ндрангеты во всем мире… Все элементы мафиозного сообщества, похоже, работают очень слаженно, так что практически ничего в Калабрии не делается без ндрангеты. Предыдущие расследования показали, что входящие в преступный синдикат кланы были причастны ко многим инфраструктурным проектам в регионе – от прокладки шоссе и развития портов до управления курортными комплексами. По сути, ндрангета устранила всех законных конкурентов в лице компаний, находящихся вне влияния или контроля мафии, в таких сферах, как обеспечение товарами или услугами, строительные работы и набор кадров»[129].
О проекте
О подписке
Другие проекты