Она колебалась одно мгновение. Потом резко, почти зло свистнула. Из щелей, бочек, тюков, дренажных труб выскочили четверо: двое длинноруких подростков, одна самка с широким тазом и ремнями на груди, под которыми шевелились два серых выводка, и ещё один старый самец с надломленным ухом и завязанной вокруг шеи цепочкой из рудничных пломб.

— Нести, — отщёлкнула Тлёк. — Хуур глядит. Не жрать по дороге. Не лизать. Не ныть.

Один из подростков тут же успел сунуть в рот фитиль, выуженный из щели. Самка ударила его по затылку костяной ложкой так ловко, будто делала это не первую сотню раз.

Так Морвейн получил свой первый двор.

Не зал собраний, не оружейную стражу, не шёпот герольдов под сводами, а копотный выводок, пахнущий голодом, жиром и мокрой шерстью. Впрочем, подземный мир редко спрашивает, с чего тебе угодно начать.

Они шли по тесным ходам между кладовыми, и Морвейн видел жизнь вырхов короткими вспышками.

В круглой нише над сломанной аркой старая вырха, не поднимая глаз, зашивала перепонку люльки иглой из рыбьей кости и при этом жевала ременной шнурок. Под ржавой лестницей двое подростков с мрачной сосредоточенностью делили крысу так, словно вершили суд. В боковом техническом колодце кто-то сложил очаг из разбитых счётных плит; над ним висел котёл, и серое варево в нём булькало с таким достоинством, будто было супом государя. На стене рядом углём коряво значилось: НЕ ПЛЮЙ В ОБЩЕЕ.

Ниже кто-то приписал более мелкой рукой: КТО ПЛЮЁТ, ТОГО ВАРЯТ ПОСЛЕДНИМ.

Морвейн не знал, кто именно вывел это, но закон показался ему разумным.

Чем дальше они шли, тем яснее становилось: вырхи не просто доживали в Асткарне. Они обросли им, как плесень обрастает хлеб, и всё же странным образом не трогали некоторые вещи. У дверей ритуальных помещений, у старых печатей, у разбитых колонок учёта пространство оставалось чистым. Там не висели люльки, не сушились грибы, не валялся детский мусор. Они боялись старого порядка, хотя уже доедали его со всех сторон.

Тлёк привела его к бывшей распределительной печи.

Низкий зал, железные зубцы вдоль стен, мёртвые заслонки, ржавые решётки, на полу копоть слоем в ладонь. Здесь когда-то раздавали тепло по нижним ярусам: пускали жар в мастерские, подогревали цистерны, спасали трубы от замерзания. Теперь печь стояла как вырезанный орган. Но прямо у её зева вырхи устроили склад.

Из-под кривой заслонки Тлёк выволокла две банки с чёрной масляной чернью, связку фитилей, кусок почерневшей соли, три бутылки аптечного спирта, мешок с сушёными клубнями и, после короткой заминки, два маленьких медных ключа.

— Всё? — спросил Морвейн.

— Всё.

Он даже не повернулся. Просто протянул ладонь назад.

— Ещё.

За его спиной повисла пауза. Потом послышалось тихое, очень неохотное шипение. Широкобёдрая самка подошла к стене, сунула руку в узкую щель за заслонкой и достала оттуда кожаный мех, полный густого желтоватого жира.

Тлёк опустила голову.

— Выводочный.

Морвейн взял мех в руку. Тёплый. Самка смотрела на него с такой ровной, неподдельной ненавистью, какой удостаивают не врага даже, а голод, вставший на пороге.

— На сколько его хватит? — спросил он.

— На плохую неделю, — ответила Тлёк.

— А хороших здесь не бывает?

Никто не засмеялся.

Морвейн бросил взгляд на мешки под ремнями на груди самки. Те шевелились. Живые. Тёплые. Потом он перевёл взгляд обратно на мех.

— Печь открыть.

Вырхи зашевелились тревожно. Один подросток прижал к груди банку с чернью, будто хотел защитить её телом. Тлёк щёлкнула зубами, но сама не двинулась.

— Открыть, — повторил Морвейн.

Тогда они полезли.

Мелкие тела облепили заслонки. Одни вставляли костяные клинья в щели. Другие подливали масляную чернь на закисшие зубцы. Третьи цеплялись своими внутренними крюками за железо и тянули. Старухи ругались. Молодые шипели друг на друга. Кто-то укусил соседа за руку и сразу получил ложкой по темени. Самка с выводком держала фонарь из рыбьего пузыря. Подросток с надломленным ухом пытался провернуть медный ключ в боковом пазу и, когда тот не шёл, начал на него плевать, пока старый самец не отвесил ему такой подзатыльник, что плевок полетел в другую сторону.

Железо долго сопротивлялось. Потом дрогнуло.

Заслонка поднялась на толщину ногтя.

Морвейн подошёл ближе и упёрся обеими руками в ржавый край. Рёбра сразу отозвались тупой болью. Под лопаткой словно провернули старый клин. Перед глазами поплыли белые искры. Но он толкнул ещё раз, и заслонка со скрежетом пошла вверх.

Изнутри дыхнуло золой.

Не жаром — воспоминанием о нём.

На дне печи лежала спёкшаяся чёрная масса. Под ней едва различалась сеть старых жаровых резов. Почти стёртых. Почти сожранных временем.

— Чернь, — сказал Морвейн.

Банки открыли. Вязкая масляная масса, густая и чёрная, как застывшая копоть, потекла в поддон. Потом Морвейн сам разрезал выводочный мех.

Густой жир выпал в желоб, пахнув кислым молоком, подземной тварью и бедностью.

Самка выдохнула сквозь зубы так тихо, что этот звук был страшнее крика. Весь зал смотрел на него. Не только со страхом — со злобной, обиженной, очень понятной ненавистью. Так смотрят на власть в её первом, честном виде, когда она ещё не успела обрасти красивыми словами и требует сразу последнее.

Хорошо, подумал Морвейн. Пусть учатся видеть меня без украшений.

Он положил окровавленную ладонь на каменную панель над печью и произнёс старое жаровое слово.

Тишина.

Потом под камнем будто тяжело кашлянули.

Один из молодых вырхов вздрогнул, выронил банку и тут же начал торопливо собирать чернь обратно пальцами, словно боялся, что за каждую каплю ему отгрызут ухо.

Где-то под полом ударило.

Ещё раз.

Жаровые резы на дне печи налились тусклым, больным красным светом. Не пламенем — его болью, его плохим воспоминанием. Изнутри потянуло сухим теплом. Столько, что человеку оно показалось бы насмешкой. Но вырхи сразу ощутили его как чудо. Несколько протянули к печи руки. Один старый самец, не выдержав, опустился на колени и прижался лбом к копоти. За ним второй. Потом самка с выводком.

Морвейн стоял, опираясь одной рукой о край панели, потому что мир подступал к нему слишком близко. Сила не вернулась. Она только прикусила его изнутри, напомнив, что ещё жива где-то в глубине, как больная собака под завалом.

И всё же Асткарн ответил.

По соседним стенам побежали металлические щелчки. Где-то с усилием сдвинулось ржавое колесо. На противоположной стене, среди копоти, проступила колонка цифр, а над ней дрогнул и вспыхнул крошечный жёлтый глазок.

Счётчик тепла.

Тлёк ахнула так тихо, что это больше походило на всхлип.

Морвейн подошёл к колонке. Тлёк двинулась за ним — уже не как зверёк перед большой тенью, а как существо, которому жизненно важно увидеть, что будет дальше. Цифры в узких окошках дрожали, перескакивали через пустые деления, застревали. Большая часть линий оставалась мёртвой. Но два нижних канала и одна боковая ветвь на западный сервисный ход начали просыпаться.

— Ключи.

Тлёк тут же вложила ему в руку медную связку. Ключи были смешно малы — не для ворот, не для казематов, а для учёта, заслонок, распределительных мелочей. Для тех унизительных вещей, без которых мёртвую крепость не заставишь дышать.

Морвейн выбрал один, вставил в нижний паз и с усилием провернул. Металл шёл неохотно. Когда внутри наконец щёлкнуло, где-то в глубине Асткарна ответила створка. Потом ещё одна — ближе, звонче.

Тлёк подняла голову.

— Малые кузни, — прошептала она. — Зубы открылись.

— Что там?

— Щипцы. Молоточки. Немного железной крошки. Сухой уголь. Не весь съели.

— Не весь?

Белёсый глаз Тлёка осторожно поднялся к нему.

— Старое правило Низкой Копоти. Камень до кости не грызут. Кость потом грызёт назад.

Вокруг одобрительно защёлкали зубами.

Морвейн медленно кивнул.

Перед ним были не солдаты. Не подданные в том смысле, в каком их знали законы и летописи. Мелкие, вонючие, полуголодные, нелепые рядом с древней машиной крепости, жестокие до хозяйственной невинности, они всё же умели одно: не дать до конца умереть тому, что ещё может пригодиться. В великих песнях о таком не поют. Но великие песни почти всегда приходят слишком поздно.

Он взял с пола одну из банок, в которой осталась часть масляной черни, и протянул её самке с выводком.

Она не сразу поняла. Потом вцепилась в банку обеими руками.

— Это вернёшь детям, — сказал Морвейн. — Но слушай хорошо: отныне здесь нет вашего и не вашего. Есть то, что я дам. И то, что я возьму.

Она смотрела на него долго. Потом коротко кивнула — не как благодарная, а как умная.

Тлёк первой опустилась на колени. Не торжественно. Просто сложилась, коснувшись копоти длинными пальцами. За ней начали сгибаться остальные. Один подросток, не поняв момента, сперва попытался спрятать за спину обломок медной шестерёнки, но, заметив взгляд старухи, тоже бухнулся вниз.

Морвейн смотрел на них и не чувствовал торжества.

Слишком ничтожна была эта сцена. Полбанки черни. Чуть тёплая печь. Ржавая колонка счёта. Полуголодное племя, живущее на крысиных хвостах и ремнях. Но именно так и начинается всякая власть, если с неё сдирают легенду: с права первым распоряжаться теплом.

Он повернул второй ключ.

В соседнем коридоре один за другим вспыхнули три слабых жёлтых огня.

Свет вошёл в зал осторожно, точно сам не верил, что его сюда позвали. Он лёг на железные зубцы, на жирные банки, на вытянутые уши вырхов, на копоть, на старые насечки, на шевелящиеся мешки выводка под ремнями самки. И в этом дрожащем, бедном свете мелкая подземная дрянь у его ног перестала быть просто дрянью.

Она обрела очертания двора.

Тлёк подняла голову и произнесла почти шёпотом:

— Хуур-жрек.

Морвейн не знал слова до конца, но понял достаточно. Не просто хозяин. Тот, кто дал тепло. Тот, кому отдают последний жир и первый страх.

Где-то дальше, в глубине Асткарна, медленно и тяжело лязгнул ещё один запор. Потом второй. Крепость, как старое звериное тело, пробовала на прочность собственные кости.

Малые кузницы ждали.

Склады ждали.

И, быть может, что-то ещё — спрятанное не так глубоко, чтобы стать легендой, и не так мелко, чтобы быть мусором.

Морвейн обвёл взглядом вырхов. Кривые тени, копоть на мордах, голод, который не умел скрываться даже в поклоне.

— Встать, — сказал он.

Они поднялись сразу, шелестя костяными инструментами, банками, ремешками, щёлкая зубами, переглядываясь, уже мысленно считая новый порядок голода.

— Работы много.

И маленький копотный двор зашевелился перед ним.

Не войско. Ещё нет.

Но уже — начало.