Глава третья
Возвращённый

Удар, донёсшийся из глубины Нижнего Отлива, был слишком краток, чтобы в мире живых его сочли колоколом, и слишком точен, чтобы принять за случайный треск мёртвого вещества. Он не прокатился эхом. Здесь вообще не было эха. Он просто произошёл — как если бы где-то в самом основании бездны одно решение наконец было принято.

Арден выпрямился.

Звук не повторился, но после него всё вокруг стало иным. Не внешне — не сразу. Та же немая вода лежала у берега тяжёлой неподвижной гладью, те же кости уходили вверх в серую безмерность, та же чёрная трава, лишённая ветра, клонялась под неведомым тяготением. И всё же в самой ткани места случился малый, почти неуловимый сдвиг, будто гигантский механизм, веками стоявший без движения, повернул один зубец.

Арден почувствовал это телом раньше мысли.

Глубоко под рёбрами, чуть левее груди, там, где у живого существа сердце отвечает на страх частым и неровным ударом, у него отозвалось что-то другое. Не боль. Не знакомый сердечный толчок. Скорее, тёмное и вязкое движение, похожее на второе, запоздалое биение, пришедшее не из плоти, а из той части его, что уже коснулась немой воды и не вернулась прежней.

Он медленно коснулся груди ладонью.

Под кожей было тихо. Но это была не тишина пустоты. Так молчит глубинное течение, которого не видно на поверхности.

У берега немая вода дрогнула ещё раз.

Арден поднял голову.

На этот раз круги по её гладкой поверхности не расходились во все стороны, как положено обычной воде. Они вытягивались в одну линию, узкую и прямую, уходящую вдаль вдоль берега, туда, где серый мрак сгущался особенно плотно. По мере того как круги тянулись дальше, под самой поверхностью стали вспыхивать бледные отметины, словно кто-то невидимый зажигал в глубине последовательность тусклых огней. Когда их набралось достаточно, Арден понял, что смотрит не на огни.

Под водой проступали ступени.

Не целая лестница, а будто её память: длинный нисходящий ряд широких каменных плит, наполовину погружённых в немую гладь и исчезающих там, где берег изгибался в пустоту. Каждая плита была покрыта тонким налётом серого света, и этот свет не освещал путь, а только отделял его от всего остального, как надпись, проступающая на старом металле.

Арден стоял неподвижно.

В мире, где всё стремилось к распаду и недосказанности, такая явная указка была почти подозрительней ловушки. Он подумал о своём двойнике, о словах, брошенных тем на прощание, о предупреждении безликого существа: не верь первому своему лицу. Подумал о воде, показавшей ему отражение с чужими глазами. Подумал о Малхеоне, о площади, о цепях. И, наконец, о том простом обстоятельстве, что выбора у него, в сущности, не было.

Остаться на берегу — значило ждать, пока Отлив снимет с него ещё один слой формы.

Пойти по открывшемуся пути — значило довериться неизвестному.

Между медленным исчезновением и опасностью он всегда выбирал опасность.

Арден подошёл к кромке воды и опустился на одно колено. Протянул руку. Его пальцы коснулись поверхности — и немая вода не расступилась, не обожгла, не всосала их в себя. Она была холодна, как полированный камень в подземном храме, куда много лет не входил живой. Но в этом холоде уже не было той враждебной, всепроникающей силы, которая при падении снимала с него имя. Она будто признала его, отметила, впустила иначе.

Он шагнул на первую плиту.

Под подошвой она оказалась твёрдой.

Вторая плита была чуть ниже. Потом третья. Четвёртая. Путь шёл не вверх и не вниз в привычном смысле, а куда-то вдоль невидимой оси места. Берег медленно уплывал в сторону; кости, торчавшие из серой почвы, отдалялись; немая вода теперь лежала по обе стороны от него, и Ардену казалось, что он идёт не по её поверхности, а по узкой, давно утонувшей границе между двумя состояниями мира.

Первые несколько десятков шагов прошли в тишине. Потом в глубине справа от него что-то шевельнулось.

Он остановился.

Под водою, не нарушая её неподвижности, параллельно его пути двигалась огромная тень. Сначала Арден принял её за остаток архитектуры — за затонувшую арку или ребро колоссального свода. Но тень меняла очертания с той ленивой уверенностью, которая бывает только у живого. Она тянулась рядом долго, слишком долго для обычного существа; передняя её часть напоминала голову птицы, лишённой клюва, задняя — хвост, состоящий из переплетённых человеческих рук. Иногда в её толще вспыхивали слабые огни, как если бы внутри плавали зажжённые окна.

Тень не поднималась к поверхности. Она сопровождала его молча, не ускоряя и не замедляя движения.

Арден продолжил путь.

Плиты вели его всё дальше, пока серый полумрак не начал разрежаться впереди. Не становиться светлее — свет тут жил по другим законам, — а именно разрежаться, как ткань, которую тянут в разные стороны до тех пор, пока между нитями не проступает то, что лежало позади. Сквозь эту редеющую серость он увидел высокую, почти вертикальную линию мрака, уходящую вверх. Потом вторую. Потом третью. И только приблизившись, понял, что перед ним не стены.

Из воды поднимались врата.

Они были исполинские, вырубленные, по-видимому, из того же тёмного камня, что шёл на глубинные склепы и нижние храмы древнего Энмара. Но века, если у Нижнего Отлива вообще были века, изменили их так, что определить, где заканчивается резьба и начинается эрозия, было уже невозможно. На створках, сходившихся наверху в острый, почти храмовый свод, шли барельефы: сотни фигур, выгнутых, переплетённых, ниспадающих вниз — не казнённых, не молящихся, а будто проходящих через постепенное разлучение с самими собой. Одни теряли лица. Другие крылья. Третьи — руки, из которых вырастали ветви, колокола, цепи, маски, водяные побеги. Ни одна фигура не была закончена в пределах одного состояния: каждая переходила во что-то иное.

Между створками не было щели.

И всё же путь упирался именно сюда.

Арден сошёл с последней плиты на узкий каменный выступ перед вратами. Под ногами лежали полустёртые знаки. Он присел, чтобы рассмотреть их, и сразу понял: не письмо. Следы. Множество следов — босых, когтистых, детских, звериных, человеческих и таких, для каких у памяти не находилось названия. Они сходились к порогу и исчезали у самой линии стыка, как будто врата пропускали не тело, а сам факт приближения.

Арден поднял руку и приложил ладонь к створке.

Камень был тёплым.

Не от огня. От присутствия.

Где-то глубоко внутри врат, за толщей резного камня, отозвался медленный, тяжёлый звук, похожий на вздох, пришедший из глубины сосуда. Потом второй. После третьего одна из фигур на барельефе — женщина с колоколом вместо головы — сдвинула лицо. Камень под пальцами Ардена чуть подался, словно вспоминал, что когда-то умел быть движением.

Створки раскрылись.

Не наружу и не внутрь: они просто разошлись по собственной глубине, будто каждая из них была не толщиной в локоть, а толщиной в долгую эпоху.

За ними лежал проход.

Арден вошёл.

Врата сомкнулись у него за спиной без звука, и тишина внутри оказалась иной, чем у берега. Если там молчало вещество, то здесь молчала функция — как в огромной пустой башне, откуда вынесли всё живое и оставили один смысл.

Коридор тянулся прямо и далеко. Стены его были из чёрного камня, в который местами врастали молочные жилы, слабо светившиеся изнутри. Пол шёл чуть под уклон. Потолок терялся в тьме. По обе стороны, через равные промежутки, стояли высокие ниши. В каждой — фигура. Не статуя и не пленник. Скорее, запечатанная возможность облика: кто-то сидел, обхватив колени; кто-то стоял, приложив ладони к отсутствующему лицу; кто-то был закутан в длинные складки материала, похожего на высохшую воду. Ни один не шевелился, но Арден не мог избавиться от чувства, что мимо него проходят взгляды.

Он шёл осторожно, хотя каждый шаг отзывался в нём возрастающей, почти болезненной потребностью двигаться дальше. Чем глубже он уходил в коридор, тем сильнее становилось ощущение, что путь узнаёт его. Словно он был создан не для любого беглеца из Нижнего Отлива, а именно для такого, как он: для того, кто ещё не принадлежит окончательно ни бездне, ни миру.

На середине прохода стены начали меняться.

Тёмный камень остался, но в него всё чаще врезались узкие полосы зеркального вещества. Арден случайно взглянул в одну из них — и увидел себя.

Он остановился.

Отражение было правильным и в то же время нет. Оно шло на долю шага медленнее. Кровь на лице лежала иначе. И самое страшное: за его плечами, где прежде у него были крылья, в зеркальной полосе медленно приподнимались тонкие, ещё не раскрывшиеся дуги пепельных костей, будто отражение видело его чуть дальше, чем он сам.

Арден резко отвернулся и пошёл быстрее.

Зеркальные полосы множились. В каждой он успевал ловить не столько свой облик, сколько варианты его возможного продолжения. В одной он был совершенно сед. В другой — без глаз. В третьей — с четырьмя развёрнутыми пепельными крыльями, похожими на обугленные паруса. В четвёртой у него не было лица, только гладкая, белая плоскость, отражающая свет молочных жил. Он не задерживал взгляд ни на одной, но каждая успевала уколоть его тем коротким, бессловесным страхом, какой приходит не от чужой угрозы, а от узнавания допустимого.

Наконец проход вывел в зал.

Арден замер на пороге.

Это была не пещера, не храм и не обычная подземная камера. Скорее, колоссальный внутренний колодец, вокруг которого по спирали вверх шли мосты и лестницы. Если бы он мог назвать масштаб увиденного земной мерой, то сказал бы, что внутри этой вертикальной пустоты легко поместилась бы одна из малых крепостей западной окраины. Но дело было не в размере. Дело было в самой конструкции.

Стен зала почти не существовало. Вместо них поднимались ярусы арок, галерей, мостов и переходов, пересекавших пространство на разных высотах. Одни были каменные. Другие — костяные. Третьи — из того прозрачного, похожего на остывшую воду материала, который светился собственным мертвенным блеском. Всё это спиралью уходило вверх, туда, где серела такая же бездонная глубина, как снаружи, но уже пронизанная редкими струями бледного дождя.

Дождь здесь шёл снизу вверх.

Тонкие, почти невидимые нити воды поднимались из центра колодца к потолочной пустоте, не капая, не распадаясь, а возвращаясь, как если бы где-то наверху их ждали.

В середине зала висел колокол.

Он был огромен, почерневший, иссечённый, треснувший с одного бока до самого венца. Он не касался ни пола, ни свода; держался на десятках цепей, уходивших в разные стороны к аркам и лестницам. Язык его отсутствовал. Но Арден, едва взглянув, понял: именно этот колокол ударил там, у берега. Не физически, не металлом о металл — иначе. Так бьёт память по существу, которое наконец совпало с одним из старых условий.

У подножия ближайшей лестницы стояло что-то вроде невысокого постамента. На нём лежал предмет, тёмный и узкий. Арден подошёл ближе.

Это был клинок.

Вернее, половина клинка. Длинный, некогда прекрасно выкованный меч был сломан на треть от основания. Рукоять отсутствовала. Оставалась только стальная часть, обмотанная у обломка высохшими полосами ткани, когда-то бывшей, возможно, ремнём или бинтом. По поверхности шли тонкие письмена древнего языка, едва видимые под налётом времени.

Арден взял оружие в руку.

Сталь отозвалась лёгкой дрожью. Не чудом, не вспышкой силы — просто признанием формы. Он сжал обломок крепче. Даже изуродованный меч лучше пустой ладони.

Тогда он заметил ещё одну вещь.

На ткани, обмотанной у основания, был выцветший знак Трона: семь расходящихся линий и круг между ними — символ Семи Остриев. Значит, клинок попал сюда не из безымянной старины. Его принёс кто-то из тех, кто знал знаки власти Энмара. Возможно, кто-то из его же породы. Возможно, один из неудавшихся.

Арден не позволил себе задержаться на этой мысли.

Он поднялся на первую лестницу.

Спиральный путь наверх оказался куда длиннее, чем можно было судить снизу. Мосты уводили его то вокруг центра, то сквозь арочные прорези к другим лестницам, то над самой бездной колодца, где снизу вверх шёл бесшумный дождь. Несколько раз Арден видел в отдалении фигуры — то высокие и сгорбленные, то маленькие, почти детские, — стоящие на других ярусах и неподвижно смотрящие на него. Стоило повернуть голову прямо, как они исчезали или сливались с архитектурой. Ни одна не приближалась. Ни одна не звала.

Выше воздух, если это можно было назвать воздухом, начинал меняться. Он становился реже, суше, в нём появлялся привкус каменной пыли и чего-то ещё — резкого, тонкого, почти невыносимого после сырой тишины Отлива.

Запаха времени.

Этого запаха не бывает в живом мире как отдельного ощущения. Там его прячут под собой дерево, ткань, металл, вода, масло, человек. Но если снять с вещей их нынешнюю плоть, остаётся именно он: вкус истирания, крошения, долгого пребывания без свидетеля.

Арден остановился на одном из верхних мостов и поднял голову.

Там, высоко над ним, наконец проступило то, чего он не видел с момента падения: щель настоящего света.

Она была узкая, далеко не достаточная, чтобы озарить весь зал, но в ней уже не было нижнеотливной серой немоты. Сквозь трещину в верхней кладке лился тусклый, холодный, дневной свет мира.

Он всё-таки выходил наверх.

Мысль должна была принести облегчение. Вместо этого к нему пришло странное, почти стыдное колебание. Всё, что держало его целым в Отливе, — ненависть, инерция воина, отвращение к распаду — было направлено к возвращению как к простой цели. Теперь, увидев щель света, он впервые по-настоящему ощутил цену этого возвращения. Вниз его бросили при всем городе. Наверх он поднимался уже не тем, кто падал.

Он коснулся спины.

Под рваной тканью и ссохшейся кровью по-прежнему жили пепельные каркасы. Не раскрываясь, не шевелясь, но уже настолько явственно, что отрицать их было бессмысленно.

Арден сжал обломок меча крепче и пошёл дальше.

Последние ярусы были повреждены сильнее нижних. Некоторые мосты обрывались в пустоту; приходилось перепрыгивать проломы. Одна лестница целиком осыпалась, и он был вынужден идти по узкому ребру арки, над центром колодца, где снизу вверх тянулись водяные нити. Когда он оказался прямо над колоколом, его тёмная поверхность внезапно дрогнула. По трещине пробежал слабый свет.

Арден замер.

Колокол не ударил. Но внутри него — там, где должен был висеть язык, — на краткий миг возникло отражение. Не на металле, а как в глубине чёрной воды.

Малхеон.

Не весь. Только лицо, наклонённое чуть вбок, будто вслушивающееся в невидимую даль. Глаза были закрыты.

Арден стоял неподвижно, и за один удар сердца в нём успело подняться всё сразу: желание разбить колокол, страх перед чудом, гнев, жалость, отвращение к собственной жалости.

Отражение открыло глаза.

И исчезло.

Арден не понял, было ли это памятью места, наваждением, ответом колодца или признаком того, что их связь с Малхеоном не разорвана даже бездной. Но одно стало ясно: Отлив не просто выпустил его. Он сохранил и протянул какую-то нить дальше, наверх.

Последний пролом вывел к узкому шахтному ходу. Камень здесь уже был обычнее, суше, с теми знакомыми примесями соли и пыли, какие даёт только Твердь. На стенах шли сколы от инструментов. Значит, этот путь когда-то знали и строили с поверхности, а не только снизу.

Арден вошёл в шахту.

Подъём сделался круче. Приходилось хвататься свободной рукой за выступы. Несколько раз он срывался и обдирал ладонь о камень. Кровь была тёмная, почти чёрная и слишком густая. Он смотрел на неё с мрачным вниманием, словно это был не след раны, а письменный знак о новом законе его плоти.

Наконец впереди появился настоящий выход — овальный проём, затянутый корнями, сухими и ломкими от старости. Сквозь них лился свет. Не яркий. Поздний. Холодный. Настоящий.

Арден раздвинул корни плечом и вышел.

Небо оказалось ниже, чем он помнил.

Разумеется, это было лишь первое ощущение существа, долго шедшего в глубине. И всё же оно было настолько сильным, что Арден остановился и долго не мог сделать второго шага. Над ним висело не торжественное, высокое небо Сай-Ларена, натянутое между шпилями и мостами, а тяжёлая, белёсая пустота позднего дня, затянутая рваными облаками. Свет лился в неё без золота. Воздух был сухой, холодный, пах камнем, мёртвой травой и далёким пеплом.

Он стоял на дне высохшего русла.

Когда-то здесь текла река — широкая, судя по расстоянию между берегами, и, возможно, священная, потому что вдоль обоих скатов поднимались ряды полуразрушенных колоннад, ведущих к храмам, сторожевым площадкам и террасам памяти. Но теперь от воды остались только спекшиеся слои серой соли, глубокие трещины в земле и редкие лужи, затянутые тёмной плёнкой. По руслу тянулись обломки лодок, окаменевшие водоросли и кости рыб, таких больших, что их хребты походили на опрокинутые лестницы.

По левому берегу, на высоком уступе, стоял город.

Нет, не город в живом смысле. Его труп.

Белые когда-то стены почернели и местами обрушились. Большие арки, смотревшие к руслу, висели без мостов. Башни с выбитыми верхами торчали, как зубы в разбитой челюсти. На самом гребне холма темнела круглая храмовая ротонда, лишённая купола; в центре её зиял пролом, и сквозь него было видно небо.

Арден медленно огляделся.

Он не знал этого места.

И всё же знал его род: архитектура была энмарская, древняя, из тех времён, когда даже второстепенные города строили так, будто каждый предназначен для переживания веков. Значит, он вышел не под Сай-Лареном. Или же мир наверху перестроился так сильно, что неузнаваемость стала общим законом.