Глава вторая
Дно, которого нет

Сначала он думал, что умер.

Мысль пришла не как вывод, а как привычка разума объяснить то, что уже перестало ему принадлежать. Она возникла, едва различимая, в той внутренней темноте, где ещё не было ни времени, ни направления, ни даже уверенности, что существует нечто, способное мыслить. Но мысль не удержалась. Здесь всё расползалось прежде, чем успевало стать словом.

Арден не знал, лежит ли он, тонет ли, летит ли дальше. Он не чувствовал ни тяжести собственного тела, ни веса доспеха, ни боли от цепей, хотя помнил, что боль была. Память о ней ещё теплилась где-то рядом, как тусклый жар за стеной, но сама стена уже треснула, и жар уходил в иное, более глубокое пространство, куда нельзя было дотянуться усилием воли. Он попытался вдохнуть — и не понял, вдохнул ли. Попытался открыть глаза — и опять не понял, были ли они закрыты.

Тишина Нижнего Отлива не походила на обычное отсутствие звука. В мире живых тишина всегда только промежуток: она ждёт шага, дождя, чужого дыхания, далёкого колокола, треска огня. Здесь она была веществом. Она прилегала к нему со всех сторон, как немая вода, но была плотнее воды и старше её. В неё нельзя было вслушаться, потому что она не скрывала звука — она отменяла саму возможность зова и ответа.

И всё же он не исчез.

Медленно, с такой мукой, которую невозможно было бы назвать болью, если бы боль не была самым близким из земных слов, к нему начало возвращаться ощущение формы. Сначала он почувствовал пальцы — не все сразу, а будто издалека, по одному, словно их поочерёдно вспоминала чья-то чужая память. Потом кисти, запястья, плечи. Затем позвоночник — длинный, распоротый холодом стержень, в котором будто заново пересчитывали позвонки. Потом грудь, где не было дыхания, но была ломящая пустота. Потом лицо.

Он лежал — если это можно было назвать лежанием — на чём-то ровном и мягком одновременно, как слой пепла, укрывающий камень. Под ладонью ощущалась зернистая гладкость, чуть влажная, чуть теплая, как кожа живого существа, притворившаяся почвой.

Наконец глаза открылись.

Над ним не было ни неба, ни свода. Над ним тянулась серая глубина, похожая одновременно на толщу воды, внутренность давно выжженного колокола и оборотную сторону мира. В этой глубине медленно двигались бледные прожилки — не свет, а скорее память о свете; они сходились, дрожали, распадались, словно кто-то наверху, за непроходимой толщей немоты, пытался вспомнить, как выглядит заря.

Арден лежал на берегу.

Эта мысль была столь нелепа, что он едва не засмеялся, но смех не родился. Перед ним действительно простиралась полоса ровной серой кромки, уходившая в обе стороны без конца. За ней начиналась вода — та самая, немая, в которую он упал. Только теперь она была неподвижна до такой степени, что казалась не жидкостью, а отполированным металлом. И всё же он знал: это вода. Знал не разумом — телом, которое уже однажды почувствовало, как она входит сквозь кость и имя.

Он приподнялся на локтях.

Доспеха на нём не было.

Вернее, что-то осталось: клочья тёмного металла, оплавленные так, будто их носили в огне столетиями; ремни, въевшиеся в кожу; одна пряжка на груди; осколки наплечника, державшиеся силой, не имевшей уже ничего общего с кузнечным искусством. Но привычной брони Первого Острия больше не существовало. Она не была сорвана, разбита или снята. Она словно забыла, что когда-то была единым целым, и распалась по праву вещества вернуться в бесформенность.

Он сел.

Тогда пришла боль.

Она не обрушилась мгновенно. Она поднималась изнутри, медленно, как прилив. Сперва загорелись плечи. Потом спина. Потом из самого основания позвоночника вверх пошёл такой холод, что Арден выгнулся и невольно вцепился пальцами в серую почву. Холод добрался до шеи, до затылка, до черепа, и только тогда стал понятен смысл происходящего: тело не просто болело. Оно переписывалось. Каждая кость в нём как будто проходила через решение, быть ли ей прежней или сделаться иной.

Он сжал зубы и потянулся рукой за спину.

Там, где когда-то крепились его крылья — могучие, светлые, широкие, как у всех высших ориатов Трона, — он нащупал лишь рваные, неровные края плоти, уже не кровоточащей, но ещё помнящей недавнюю утрату. Ни одного целого пера, ни одного знакомого сустава. И ниже, глубже, будто под новым слоем кожи, он почувствовал другое: жёсткую, тонкую, ещё не раскрывшуюся решётку, похожую на каркас обугленных ветвей.

Пепельные крылья.

Он отдёрнул руку так быстро, словно коснулся чужого тела.

Мгновение он просто сидел, не двигаясь. Ни ярости, ни страха — только тупое, бесцветное неверие. Есть раны, которые тело принимает сразу: рассечение, ожог, перелом. Но бывают повреждения, против которых восстаёт само представление о себе. Человек может пережить потерю руки и всё же помнить, что именно он потерял. Арден же сейчас не мог даже назвать меру утраты. У него отняли не часть тела; у него отняли прежний закон формы.

Наконец он поднялся.

Серый берег уходил в обе стороны, но не был пуст. На первый взгляд казалось, что вдоль воды разбросаны валуны, обломки колонн, чёрные коряги. Лишь вглядевшись, Арден понял: почти всё это когда-то было чем-то иным. Вон там, полузарытая в пепле, торчала верхушка колокола, маленького, настольного, с треснувшим язычком. Чуть дальше из почвы поднимались три человеческие руки, сросшиеся у локтей, будто кто-то начал лепить фигуру и бросил на полдороге. Ещё дальше лежало нечто, напоминавшее арку из костей, увитую перьями, но кости эти принадлежали не птице, не зверю и не человеку. Берег был усеян вещами, не дошедшими до конца собственного замысла.

Вода у кромки была прозрачна не более, чем зеркало, в которое слишком долго смотрел мёртвый. Под её поверхностью иногда проходили едва заметные тени — длинные, медленные, как мысль, не решившаяся стать поступком. Иногда тени поднимались ближе, и тогда можно было различить в них то кусок лестницы, то лицо без глаз, то детскую ладонь, то целую комнату, медленно вращающуюся в глубине, как игрушечный домик, забытый богом.

Арден сделал шаг назад от воды.

Почва отозвалась мягким вздохом.

Он замер.

Через мгновение серый слой под ногами медленно осел, и из него выступило то, что прежде казалось трещиной: тонкая линия губ. Затем щека. Затем глаз, плотно закрытый, будто спящий. Всё это не вырастало из земли внезапно; скорее, сама земля на миг вспоминала, что когда-то была лицом.

Арден отступил ещё дальше.

Тогда лицо открыло глаз.

Он был белёсый, без зрачка, но смотрел прямо на него.

Арден вскинул руку, будто всё ещё держал меч, — и только теперь понял, что меча нет. Ничего нет. Ни клинка, ни ножа, ни даже обломка цепи. Его бросили в Отлив не только без имени и высоты, но и без последнего права воина — умереть с оружием.

Лицо в серой почве шевельнулось. Губы разошлись медленно, с тем вязким усилием, с каким открывается давно запечатанная дверь.

Но звука не было.

Арден смотрел несколько ударов сердца — если сердце у него ещё билось — и вдруг понял: губы не говорят. Они повторяют какое-то одно, застывшее движение, как рана, которая не может закрыться. Это был не живой взгляд и не обращение к нему. Это было нечто, застрявшее между формой и распадом.

Тогда он резко повернулся и пошёл вдоль берега.

Он шёл быстро, почти грубо, не выбирая направления, только бы удалиться от воды и от того лица, которое, как ему казалось, ещё смотрело в спину. Но Отлив не давал простых расстояний. Через несколько десятков шагов берег начал меняться, хотя Арден не видел, где именно начинается перемена. Серый пепел под ногами сделался темнее, влажнее. Из него выросли тонкие чёрные стебли без листьев, гнущиеся не от ветра — ветра здесь не было, — а от прохода памяти, как иглы магнитной травы. Вдалеке стали проступать вертикальные формы. Башни, решил он сперва. Но, приблизившись, увидел, что это не башни, а исполинские кости, вросшие в землю суставами вниз и уходящие вершинами в серую глубину над головой. На некоторых были натянуты полупрозрачные плёнки, как истлевшие паруса. Другие были оплетены цепями, и цепи эти уходили под поверхность воды.

Он остановился перед одной из костей. Она была гладкая, цвета старой слоновой кости с прожилками пепла, и по ней сверху вниз текли тёмные капли — не вода и не кровь, а что-то более вязкое, словно сама кость медленно вспоминала, что когда-то содержала жизнь.

На ней были вырезаны знаки.

Арден провёл пальцами по ближайшему. Линии под кожей чуть дрогнули, как под лёгким током, и знак вспыхнул тускло-синим светом. За ним второй. Третий. Целая цепь символов зажглась и пошла вниз вдоль кости. Это был древний язык, старше нынешнего письма Энмара, язык запечатей и первых ритуалов, который знали немногие. Арден знал его.

НЕ ДЕРЖИТЕ ИХ ЗДЕСЬ ДОЛГО

Ниже шла вторая строка.

ТЕ, КТО СМОТРИТ СЛИШКОМ ДОЛГО, НАЧИНАЮТ СТРОИТЬСЯ ЗАНОВО

Он медленно убрал руку.

Кто написал это? Когда? Кому предназначалось предостережение? Здесь, в Отливе, не могло быть случайных надписей. Всё, что сохраняло форму, сохраняло её ценой чьей-то воли.

Он хотел идти дальше, но не успел.

За костью, почти впритык к ней, что-то шевельнулось. Не звук, не шаг — едва заметное изменение серого фона. Арден резко повернулся.

Оттуда вышла фигура.

Она была ростом с человека, может, немного выше, но человек только издали признал бы её за себе подобное. На ней не было лица в обычном смысле: гладкая овальная поверхность, как у ритуальной маски, только мягкая, влажная, словно вылепленная из сырой глины. На месте глаз — два углубления, затянутых тёмной плёнкой. Руки длиннее человеческих. Плечи узки. Ноги выгибались назад на один сустав больше, чем должно было быть у живого. Вместо волос — пучки тонких нитей, которые шевелились без ветра.

Существо остановилось, чуть склонив голову, как слушатель.

Арден инстинктивно принял стойку, хотя и безоружный. Внутри всё ещё жил навык, который старше боли. Существо не нападало. Оно смотрело — если вообще могло смотреть. Потом подняло правую руку и коснулось гладкой поверхности лица, будто вспоминая, где у него рот.

И заговорило.

Нет, не так: Арден услышал слова, но существо не произнесло их.

Голос возник прямо у него в голове, тусклый, как звук, дошедший через толщу воды.

— Ещё один.

Арден не ответил сразу. Он испытал странное, почти постыдное облегчение от того, что здесь всё-таки существует нечто разумное. Даже чудовище, умеющее мыслить, лучше полного молчания бездны.

— Кто ты? — спросил он.

Существо долго молчало. Потом повторило, чуть иначе:

— Ещё один, который помнит вопрос.

— Я спросил имя.

— Имена тяжёлые. Их не носят здесь долго.

Арден сделал полшага вперёд.

— Здесь — это где?

— Между. — Пауза. — Ниже формы. Выше исчезновения.

Голос был не мужской и не женский, и в нём не было той нечеловеческой чуждости, какую Арден ожидал услышать. Напротив: временами он звучал так, будто существо собирает речь из обломков многих людей.

— Нижний Отлив, — произнёс Арден.

— Вы так его зовёте.

— А как зовёте вы?

Существо склонило голову в другую сторону.

— Мы не зовём. Мы остались.

Арден понял, что это не ответ и, возможно, ответом быть не может. Он оглядел фигуру внимательнее. На её груди, под тонкой полупрозрачной оболочкой, мерцало что-то тёмное и неровное, как сжатый кулак дыма.

— Ты был человеком? — спросил он.

— Нет.

Пауза.

— Да.

Ещё пауза.

— Дольше всего я был тем, кого не успели закончить.

Эти слова, сказанные без жалобы, ударили сильнее, чем если бы существо закричало. Арден невольно отвёл взгляд к воде. Тени под её поверхностью шли медленнее, почти торжественно, как похоронная процессия, у которой нет адресата.

— Сколько я здесь? — спросил он.

— Ты упал недавно.

— Что значит недавно?

— Ты ещё держишь форму без помощи.

— А потом?

Существо не ответило.

Арден стиснул челюсти. Вопросов было слишком много, а любой ответ расплывался. Так действовал Отлив: не ложью, а размыванием меры.

— Я должен выйти отсюда.

Существо будто прислушалось к самой конструкции его фразы.

— Должен, — повторило оно. — Хорошее слово. Острые края. Здесь они тупятся.

— Есть путь?

— Всегда есть путь. Не всегда к тому, кто идёт.

Арден едва не схватил его за плечо — настолько невыносимо было это вязкое, расползающееся говорение. Но удержался. Перед ним стояло не чудовище в понятном смысле, а нечто, повреждённое самими законами места.

— Скажи ясно, — произнёс он. — Я могу вернуться?

Существо замолчало надолго. Серые нити на его голове чуть дрожали. Потом голос в голове Ардена стал отчетливее:

— Те, кого бросают с приговором, обычно распадаются. Те, кто падает с желанием, иногда строятся заново. Те, кого зовёт вода, выходят изменёнными. Ты... — оно слегка качнулось, будто вглядываясь не в него, а сквозь него, — ты уже не держишься только собой.

— Чем же?

— Тем, что не хочет отпускать тебя.

Арден почувствовал, как под рёбрами сжалось что-то холодное.

— Что?

— Не знаю. — Пауза. — Или знаю, но не могу вынести сюда.

И тут, без предупреждения, существо вздрогнуло. Его гладкое лицо пошло рябью. Тёмное мерцание в груди вспыхнуло сильнее. Оно отступило на шаг, потом ещё на один.

Арден услышал — уже не внутри головы, а вокруг, в самой серой глубине, — слабый, множественный шёпот. Не слова. Шуршание. Как если бы сотни мокрых страниц разом начали перелистывать себя под водой.

Существо повернуло голову к берегу.

— Смотри не долго, — сказало оно резко, почти человечески. — И не верь первому своему лицу.

— Чему?