Глава седьмая
Зверь последней тропы

К рассвету город пустых мостов побледнел, но не смягчился.

Ночь ушла из башен не сразу. Она задерживалась в проёмах, в нижних ярусах, под сводами переходов, в сухом холоде пропасти и в длинных провалах окон, где не было стекла уже столько лет, что сама рама привыкла служить только рамой для мрака. Восток лишь слегка высветлился — тонкой полосой пепельного жемчуга над дальними хребтами, — и этого оказалось достаточно, чтобы весь город проступил заново: мосты, висящие над бездной, башни с выеденными верхами, цепи, уходящие в пустоту, площадки, где давно никто не торговал, и лестницы, ведущие не к жизни, а к очередной высоте заброшенности.

Арден стоял у арочного проёма колокольни и смотрел вниз.

Нижние террасы после ночной драки были почти неразличимы. Только там, где обрушился мост, чернела новая изломанная рана в ряду старых конструкций. Несколько тварей ещё двигались на дальних ярусах — мелкие, нервные, слишком быстрые для ясного взгляда. Но близко к башне никто не подходил. Невидимое присутствие Дравара оставило вокруг неё круг тишины.

Сивелла подошла сзади без звука.

— Он ушёл, — сказала она.

Арден не обернулся.

— Откуда знаешь?

— Город перестал слушать в ту сторону. — Она кивнула вниз, к тем ярусам, где ночью ещё чувствовалась тяжёлая, звериная власть. — Когда он рядом, пустота здесь делается другой. Гуще. Голоднее. Сейчас — нет.

Арден медленно перевёл взгляд с обрушенного моста к дальним террасам, ведущим из города на северо-запад. Туда, где каменные уступы и пустые улицы переходили в сломанные виадуки, а те, в свою очередь, — в сухие каньоны и мёртвые русла, которыми когда-то вода уходила к большим рекам.

— Значит, он не хотел добивать меня ночью.

— Нет, — ответила Сивелла. — Ночью он хотел остаться способным говорить.

Арден промолчал.

После ночного урока в нём оставалась странная двойная усталость. Тело было истомлено недосыпом, ранами, боем, натяжением переходов между слоями. Но глубже работало другое утомление — то, какое приходит, когда человек слишком долго слушает не внешние звуки, а трещины в устройстве мира. За несколько предутренних часов он действительно научился кое-чему. Не мастерству — до него было бесконечно далеко. Но хотя бы первому, жёсткому основанию: понимать, когда место начинает двоиться; не терять себя в этом раздвоении сразу; отличать простую тревогу от того внутреннего несовпадения, на котором строится вход в Отзвук.

Он мог теперь поймать порог, если у него были тишина, причина и поверхность, способная помнить оба слоя.

Но всё это знание казалось жалким перед единственным по-настоящему живым вопросом: зачем Дравар ждал его и что именно однажды сделал против приказа.

— Я иду за ним, — сказал Арден.

Сивелла не возразила.

— Знаю.

— Идёшь со мной?

— До той черты, за которой твоя встреча с ним станет уже не дорогой, а выбором.

Арден усмехнулся.

— Ты любишь такие слова.

— Нет, — сказала она. — Просто в этом мире их слишком долго подменяли другими.

Они спустились из башни уже при сером свете утра.

Город мостов был тих, как бывает тихо в местах, где хищники завершили ночную работу, а люди давным-давно вычеркнули себя из числа возможных утренних прохожих. На обрушенном мосту, где они с Драваром дрались, ещё висели обрывки тварей — тёмные, истерзанные, застрявшие в цепях и проломах. Ветер раскачивал их с той сухой безжалостностью, какая бывает только у высоты. Несколько раз Арден замечал следы крупной крови на камне. Не своей. Дравара. Чёрная, густая, она кое-где впиталась в древние знаки мостовой, и те от неё словно потемнели глубже прежнего.

След вёл прочь из города.

Не прямой полосой, а серией примет, понятных тому, кто когда-то много охотился вместе с братом. Сломанная кромка ступени — слишком тяжёлый шаг. Полоса шерсти или перепонки на торце арки. Вдавленная в пыль ладонь с удлинившимися пальцами. На одном повороте — след когтей на камне там, где Дравар, очевидно, подавил в себе очередной приступ ярости или боли.

Когда они покинули последние террасы и сошли на сухую дорогу, ведущую к северным уступам, Сивелла остановилась.

— Дальше след будет не только в Тверди, — сказала она. — Он ранен. А рана всегда хуже удерживает соглашение формы.

— Говори яснее.

— Ты сможешь идти быстрее, если начнёшь смотреть не только на камень.

Арден присел у края дороги.

Под ногами тянулась серо-жёлтая пыль, изрезанная трещинами. Здесь уже не осталось городской кладки, только старая насыпь, вросшая в землю. Он и без подсказки видел явный след: тяжёлая поступь, чуть волочащаяся по правой стороне, местами капли густой крови. Но теперь, вспоминая урок колокольни, он заставил себя смотреть глубже.

Дорога в Тверди была просто дорогой — старой, иссохшей, забытой.

А чем она знала себя?

Местом исхода. Местом, по которому слишком многие уходили не назад, а прочь. Дорогой, память которой не о прибытии, а о потере.

Этого хватило.

На полированном плоском камне у обочины — вероятно, когда-то служившем знаком расстояния — проступил едва заметный отблеск. Арден коснулся его пальцами. Мир не переломился целиком, как в храме или в архиве, но вокруг следов Дравара на короткий миг проявился второй контур: в Отзвуке след шёл темнее, глубже, будто тяжесть брата лежала не только на земле, но и на самой дороге, заставляя её помнить ещё один, внутренний вес.

Арден убрал руку.

— Вижу, — сказал он.

Сивелла смотрела на него внимательно, но без похвалы.

— Хорошо. Не входи глубже. Для охоты этого достаточно. Полное смещение тебя только замедлит.

Они пошли.

День поднимался медленно и нехотя. Небо так и не стало ясным; над землёй лежала белёсая сухая мгла, в которой далёкие скалы и руины казались выцветшими костями под тонкой кожей света. Дорога вскоре распалась на каменные плиты, затем на отдельные уступы, а потом и вовсе исчезла, уступив место мёртвому ландшафту, где сухие русла рек пересекали друг друга, как шрамы на старом теле.

К полудню они достигли первого костяного каньона.

Арден сперва принял белые гребни по его краям за обычные известняковые породы, вымытые ветром. Но, подойдя ближе, понял: это кости. Не целые, разумеется. Исполинские древние хребты, рёбра, суставные чаши, вросшие в скалы так давно, что сама земля уже считала их частью собственной геологии. Кто или что умерло здесь в такой мере, он не мог понять. Может быть, древние животные первых эпох. Может быть, то, что мир рождал, когда ещё не устоялись нынешние формы. Но весь каньон был устроен вокруг их останков. Ветер шёл между рёбрами, как между колоннами. Пыль собиралась в суставных впадинах. Сухие кусты росли из трещин, будто волоски на коже умершего великана.

След Дравара уходил вниз.

Они спустились по осыпи в русло высохшей реки. Дно его было твёрдым, треснувшим, местами покрытым белой соляной коркой. По сторонам тянулись стены каньона, где кости и камень срослись в одно, образовав бесчисленные ниши, уступы и карманы тени. Здесь запах зверя стал сильнее. Теперь к нему примешивалось ещё кое-что: старая кровь, пыль, гниющая шерсть и слабый металлический дух нижнеотливной черноты, будто Дравар слишком долго жил на границе мест, где формы перестают уважать себя.

Сивелла шла молча, иногда прикасаясь пальцами к выступам кости или камня. Несколько раз она останавливалась и смотрела в сторону боковых расщелин, будто слышала там то, чего Арден не мог уловить. Но ничего не говорила. Он тоже не спрашивал. Между ними установилось то редкое, хрупкое равновесие, какое бывает у спутников в опасном пути: каждый знает, что доверяет другому недостаточно, и всё же принимает его присутствие как часть необходимого.

Лишь однажды, когда они пересекали широкую чашу бывшего речного плёса, Арден заговорил:

— Почему он выбрал именно это место?

— Потому что здесь когда-то охотился, — ответила Сивелла.

Арден резко обернулся.

— Ты знаешь и это?

— Я знаю, что твои братья всегда возвращались к своим первым дарам, когда Приращение становилось сильнее воли. Кто был строителем — делался одержим формой. Кто слышал время — начинал жить только его звоном. Кто умел хранить плоть — становился её садовником и палачом. А Дравар был охотником пределов. Значит, когда зверь начал разрастаться в нём, он ушёл туда, где сама земля умеет быть тропой.

Арден долго смотрел на неё, потом перевёл взгляд на каньон.

Да. Это было похоже на Дравара. Ещё в старые времена брат чувствовал себя свободнее всего не в залах совета и не на площадях, а в местах, где след можно потерять или найти, где ветер и камень говорят больше, чем придворный язык. Он умел ждать добычу часами. Умел не есть по двое суток, если гнал зверя по скалам. Умел заметить сломанный стебель там, где другие видели пустой склон. Из всех братьев он меньше всего был создан для трона. И, наверное, именно потому стал одним из самых страшных его слуг.

К середине дня каньон сузился.

Стенки его приблизились, почти смыкаясь наверху. Солнце — если этот бледный круг вообще заслуживал своего имени — виднелось лишь узкой полосой между рёбрами и скальными зубьями. Воздух внизу стал холоднее. Шаги звучали громче. Каждый камень тут хранил звук, как сосуд.

Арден остановился.

След обрывался.

Не в смысле исчезал. Скорее, расходился в несколько следов сразу. На соляной корке перед ними тянулись три почти одинаковые линии тяжёлой поступи, уходящие в три разные щели. В одной капли крови были гуще. В другой — глубже отпечатки когтей. В третьей виднелись следы волочения, будто раненый зверь едва держал вес.

— Отзвук, — сказал Арден.

Сивелла кивнула.

— Да. Он понял, что ты идёшь за ним.

— И разделил след.

— Не совсем. Он слишком близко к собственной трещине. Место разделило за него то, что в нём уже не было единым.

Арден подошёл к первому следу и опустился на одно колено. На соляной корке блестела кровь. Он коснулся её пальцем. Кровь была холодной и густой. На одно мгновение ему показалось, что она дёрнулась под прикосновением, будто помнила тело, из которого вышла.

— Какой настоящий? — спросил он.

— Для Тверди — ни один. Для Отзвука — все. Тебе нужен не “правильный”, а тот, что ближе к тому, кого ты ищешь.

Это звучало почти издевательством, но Арден уже научился слышать за её словами реальную задачу. Он закрыл глаза на мгновение. Потом заставил себя не спрашивать каньон впрямую, а почувствовать его внутренний разлад.

Первая щель — след боли. Кровь, рана, простое животное желание укрыться.

Вторая — след ярости. Глубокие когти, ломка соли, рваный ритм.

Третья — след усталости. Волочение, тяжесть, почти старческое изнеможение.

Но Дравар не был только болью, только яростью или только усталостью. Он был тем страшным смешением, которое зверь в нём ещё не смог окончательно расчленить.

Арден открыл глаза.

— Здесь, — сказал он, указывая на узкую среднюю щель между первой и третьей. Там не было самого явного следа, но воздух у входа был как-то особенно плотен. Словно место ожидало не любого шага, а именно этого признания.

Сивелла ничего не сказала, только чуть отступила в сторону.

— Иди.

Щель оказалась длиннее, чем виделось снаружи. Она вела вниз, затем поворачивала, расширялась, снова сужалась. Местами приходилось идти боком между костяными выступами, местами перелезать через завалы. Несколько раз Арден видел старые следы добычи: обглоданные кости горных коз, рога, сложенные в странный круг, пучки шерсти, заткнутые в трещины скалы. Всё это было не просто логовом зверя. Скорее, храмом охоты, устроенным существом, у которого звериная природа и старая дисциплина охотника сплелись в один мрачный обычай.

На одном из уступов он нашёл то, что остановило его.

В щель между двумя рёбрами был вколот старый дротик. Рукоять высохла, наконечник потемнел, но знак на металле всё ещё угадывался: клеймо западных дозорных, тех самых, которыми когда-то командовал Дравар.

Арден снял дротик со скалы.

Пальцы помнили его вес. Такой же он видел в руках брата ещё в старые годы, когда они вдвоём поднимались на крайние перевалы и гнали хищников обратно в разломы. Не для войны, не для славы — просто потому что нужно было удерживать западную кромку мира.

Он вдруг ясно вспомнил один из тех дней: снег, скрипящий под сапогами; Дравара, стоящего на камне чуть впереди, огромного даже тогда, с двумя копьями за спиной и привычной молчаливой терпеливостью; молодого Ардена, ещё не научившегося скрывать удовольствие от собственной силы. Тогда им казалось, что предательство, если оно и существует, живёт где-то далеко в племенных распрях людей или при дворах малых государей. Не среди них. Не в сердце Оси.

Память уколола сильнее раны.

Он пошёл дальше.

Сивелла остановилась у входа в последнюю, самую широкую расселину.

— Дальше я не иду, — сказала она.

Арден обернулся.

— Почему?

— Потому что там начнётся уже не след, а его решение.

— Ты боишься Дравара?

— Нет. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Я боюсь того, что ты услышишь от него и какое лицо после этого выберет твоя месть.

Арден хотел ответить резко. Но сдержался.

— Если я не вернусь?

— Тогда каньон однажды скажет мне, в какой кости искать твоё имя.

Сказано это было без жестокости. Почти как простая форма истины.

Арден кивнул и вошёл.

Последняя расселина открылась в чашу, скрытую между стенами каньона.

Когда-то здесь, возможно, был глубокий водоём или разлив. Теперь дно чаши лежало сухим и белым, как окаменевшая соль. По краям поднимались полукольца рёбер. Наверху, между ними, тянулась полоска бледного неба. В центре чаши чернел круглый провал — не колодец, не пещера, а старая воронка, уходящая в землю. И возле неё стоял Дравар.

Он ждал.

При свете дня его новое тело казалось ещё страшнее, потому что день лишал чудовище милосердия сумерек. Теперь Арден видел всё подробно: растрескавшуюся кожу на плечах, под которой местами проступала тёмная, почти чешуйчатая ткань; остатки крыльев, обросшие костяными шипами; левый глаз, чуть мутнее правого — след, вероятно, очень старой раны; шрам через грудь, ещё довоенный; новый разрез на плече от их вчерашнего боя; и ниже, под рёбрами, рваную впадину, в которой что-то едва заметно светилось тусклым железистым блеском.