Глава 2. Звёзды не ведают боли людской

Небо над Лотарингией в 1478 году было цвета разбавленной крови. Оно обещало либо долгий, изнуряющий дождь, либо мор, и люди, втаптывая грязь своими деревянными башмаками, чаще молились о втором – мор был по крайней мере честнее. Деревня, затерянная в складках этой земли, как забытая складка на саване, жила по законам страха и шепота. Днем здесь пахло навозом, кислым хлебом и потом, а ночью – только страхом.

В этой деревне жила девушка по имени Синиа. Она не была ни святой, ни ведьмой, хотя молва позже припишет ей и то, и другое. Она была просто девушкой, чьи волосы пахли вереском, а в глазах отражались звезды, которые она любила больше, чем людей. Люди были переменчивы, как погода; звезды – вечны. Ночью, когда все спали, она тайком выбиралась из дома и садилась на холме, глядя в бархатную бездну. Она не умела читать по-настоящему, не знала букв, но она «читала» созвездия. И иногда, когда мир казался особенно добрым, она слагала в уме простые, неуклюжие строки, которые никто никогда не слышал.

– Звезды не ведают боли людской, – шептала она, глядя, как тусклый свет ложится на ее грубые ладони, – но дарят нам свет в бесконечной ночи.

Она верила в это. Верила, что в каждом, даже самом черством сердце, есть крохотный осколок звездного света. Нужно было лишь уметь его разглядеть. Она видела его в глазах своего младшего брата Лукаса, когда тот приносил ей полевой цветок. Видела в мозолистых руках отца, чинившего плуг. Видела в усталой улыбке матери. И ярче всего она видела его в глазах Яна – молодого каменотеса с добрыми, сильными руками, который обещал построить для них дом, где из окна будет видно ее любимое созвездие.

Но в деревне жил и другой свет – сальный, коптящий, как пламя плохой свечи. Он исходил от старосты, Этьена, человека, чье тело было мягким, как тесто, а душа – твердой, как жернов. Он смотрел на Синию не так, как Ян. В его взгляде не было звезд. Там была только тяжелая, удушливая плоть, желание владеть, согнуть, подчинить. Однажды вечером, когда она возвращалась с реки, он преградил ей дорогу у старого дуба.

– Красивая ты, девка, – просипел он, и его дыхание пахло луком и кислым вином. – Слишком красивая для этого заморыша Яна. Старосте нужна жена. Крепкая, чтобы рожала сыновей.

Синиа отступила на шаг, прижимая к груди ведро с водой. Ее сердце забилось, как пойманная птица.

– Мое сердце отдано Яну, господин староста. И я дала слово.

Этьен скривил губы в усмешке, обнажив гнилые зубы.

– Слово… Слово девки стоит меньше, чем слово собаки. Подумай, Синиа. Со мной ты будешь в тепле и сытости. С ним – грызть камни.

Он протянул свою пухлую, влажную руку, чтобы коснуться ее щеки, и она отшатнулась, расплескав воду ему на сапоги. В его глазах на мгновение вспыхнуло что-то уродливое, злое, как огонек на болоте. Он ничего не сказал, лишь молча отступил в сторону, пропуская ее. Но Синиа почувствовала, как воздух стал холодным. Она побежала домой, не оглядываясь, и в ту ночь звезды впервые показались ей холодными и далекими.

Неприятности начались на следующий день. Сначала это был шепот. «Видели, как она травы в лесу собирает? Не иначе как для приворота». Потом – взгляды. Косые, полные подозрения. Старая корова соседей сдохла – «ведьма сглазила». Ребенок заболел лихорадкой – «она насылает порчу». Этьен не говорил ничего, он лишь молча кивал, слушая сплетни, и его молчание было громче любого обвинения.

Взрыв произошел через неделю. Ночью в дом ворвались люди с факелами и вилами. Их лица, освещенные мечущимся пламенем, были искажены праведным гневом, который всегда так легко спутать с животной жестокостью. Яна там не было, он ушел в соседний город за камнем для их будущего дома.

Они вытащили ее отца на улицу. Он кричал, что они безумцы, что его дочь невинна, но его крик оборвался под ударами вил. Мать, пытавшуюся его защитить, просто отшвырнули в сторону, и ее голова ударилась о каменный порог с глухим, мокрым звуком. Синиа видела все это из угла, парализованная ужасом, прижимая к себе кричащего от страха Лукаса.

– Вот отродье! – прорычал один из крестьян, указывая на мальчика. – Он тоже отравлен ее злом! Очистить огнем и водой!

Лукаса вырвали из ее рук. Она цеплялась за него, царапалась, кусалась, но ее отбросили, и она видела, как маленькое тельце ее брата уносят в сторону реки. Она слышала его отчаянный крик, а потом – булькающий звук и тишину, которая была страшнее любого крика.

Ее саму потащили на площадь, к столбу, который обычно использовали для ярмарочных объявлений. Они рвали на ней одежду, били, плевали в лицо. Староста Этьен стоял в стороне, наблюдая с выражением постного благочестия на лице. Их взгляды встретились, и в его глазах она увидела торжество.

Когда ее привязывали к столбу, когда под ноги ей бросали сухой хворост, в ней что-то оборвалось. Вера в звездный свет внутри людей умерла, сожженная заживо еще до того, как первый факел коснулся дров. Она смотрела на лица тех, кого знала всю жизнь – на соседку, которой помогала принять роды, на мельника, которому ее мать носила лечебный отвар, на детей, с которыми она играла у реки. И в их глазах не было ничего. Пустота.

Факел опустился.

Боль была не такой, как она представляла. Это был не просто огонь. Это был живой, всепожирающий монстр, который вгрызался в ее плоть, плавил кожу, заставлял кровь кипеть в жилах. Она кричала. Кричала не от боли – от предательства. Она звала Яна, звала мать, звала Бога, но отвечал ей только треск пламени и рев толпы.

И в тот момент, когда ее легкие наполнились раскаленным дымом, когда мир сузился до одной ослепительной точки агонии, она перестала звать на помощь. Она начала ненавидеть.

Это была не просто человеческая ненависть. Это была чистая, первозданная, абсолютная ненависть, рожденная из величайшей несправедливости. Ненависть к людям, к их молчанию, которое позволило этому случиться, к звездам, которые молча взирали с небес. Эта ненависть была такой силы, что прожгла не только ее умирающее тело, но и саму ткань реальности.

В ее сознании, которое уже покидало истлевшую плоть, что-то треснуло. Мир замер. Рев толпы стал далеким гулом. Треск огня – тихим шелестом. Она увидела, как пространство вокруг столба пошло рябью, как воздух сгустился, почернел, словно на него пролили чернила. Из этой тьмы, из трещин между мгновениями, на нее смотрели Они.

Это не были демоны из священных книг. У них не было рогов или копыт. Они были геометрией боли, архитектурой отчаяния. Существа, сотканные из холодного света мертвых звезд и вечного голода. Их не привлек грех. Их привлекла чистота ее ненависти. Такая концентрированная, такая незамутненная эмоция была для них деликатесом, источником энергии, произведением искусства.

Один из них, тот, чья форма напоминала осколок обсидиана размером с человека, протянул к ее угасающей душе нечто, похожее на руку. И она услышала Голос, который звучал не в ушах, а прямо в центре ее агонии.

«ТВОЯ БОЛЬ ПРЕКРАСНА. ТВОЯ НЕНАВИСТЬ – ШЕДЕВР. ОНИ ХОТЕЛИ СДЕЛАТЬ ТЕБЯ ПЕПЛОМ. МЫ СДЕЛАЕМ ТЕБЯ ОГНЕМ. ТЫ БУДЕШЬ ЖЕЧЬ ИХ МИР НЕ СНАРУЖИ, А ИЗНУТРИ. ТЫ БУДЕШЬ ИХ ВЕЧНЫМ НАПОМИНАНИЕМ О ТОМ, ЧТО ДАЖЕ САМЫЙ ЯРКИЙ СВЕТ МОЖЕТ РОДИТЬ САМУЮ ГЛУБОКУЮ ТЬМУ. СОГЛАСНА ЛИ ТЫ?»

Она не могла говорить. Она не могла дышать. Все, что у нее осталось – это последний, обугленный осколок воли. И этим осколком она закричала беззвучное «Да».

Огонь на площади взревел, взметнувшись к небесам столбом черного пламени. Люди в ужасе отшатнулись. Когда пламя опало, на месте, где только что горела девушка, не было ничего. Даже костей. Только круг алой, еще тлеющей золы на земле.

Деревня была спасена от ведьмы.

А в месте, где нет ни времени, ни пространства, Синиа открыла глаза. И впервые заплакала кровавыми слезами. Ее перерождение началось.

***

Сознание вернулось не теплом, а холодом. Не светом, а его полным, абсолютным отсутствием, которое было настолько плотным, что казалось физическим давлением на глазные яблоки. Она лежала на чем-то, что не было ни твердым, ни жидким – на поверхности из застывшего небытия. Воспоминание об огне, о боли, о криках еще цеплялось за нее, как погребальный саван, но оно стремительно тускнело, вытесняемое новой, непостижимой реальностью.

Она села, и само движение показалось ей чужим. Мир вокруг нее был геометрией безумия. Не было ни неба, ни земли. Лишь бесконечные, уходящие во все стороны конструкции из материала, похожего на базальт, но поглощающего свет. Здания без окон и дверей росли под невозможными углами, их шпили пронзали пустоту, в которой не могло быть верха. Тишина была такой глубокой, что она слышала, как движется кровь в ее новых, незнакомых венах.

И тогда она увидела Их. Тех, кто привел ее сюда. Они стояли вокруг, их формы были четкими и в то же время расплывчатыми, словно идеи, еще не до конца обретшие плоть. Один был похож на колонну из скрученного, дымящегося стекла. Другой – на многогранник, каждая грань которого отражала разные стадии разложения плоти. Третий был просто тенью с глазами-углями, которые не горели, а высасывали тепло. Они были не демонами. Они были Архитекторами, Вечными Геометрами. А это место не было Адом. Это была их мастерская.

«ТЫ ПРОСНУЛАСЬ», – Голос прозвучал не в воздухе, а прямо в ее черепе, холодный, как прикосновение скальпеля к нерву. «ТВОЕ СТАРОЕ ИМЯ – ПЕПЕЛ. ТВОЯ СТАРАЯ ЖИЗНЬ – ПРАХ. ТЕПЕРЬ ТЫ – НАШ ПРОЕКТ. НАШ ИНСТРУМЕНТ».

Она попыталась встать, закричать, но ее тело не слушалось. Она посмотрела на свои руки и увидела, что они больше не ее. Кожа стала бледной, с едва заметным лиловым отливом. Ногти заострились, почернели, превратившись в элегантные, но смертоносные когти. Она почувствовала тяжесть на голове и провела по волосам. Пальцы наткнулись на два костяных нароста, пробивающихся сквозь кожу у висков. Боль от их роста была тупой и постоянной. За спиной что-то шевельнулось, и она с ужасом увидела длинный, гибкий хвост с острой кисточкой на конце, который лежал на черной поверхности, подрагивая, как змея.

«ТВОЕ ТЕЛО – ГЛИНА. МЫ – СКУЛЬПТОРЫ», – мысленно произнес второй Архитектор, тот, что был похож на кристалл гниения. «МЫ ДАДИМ ТЕБЕ ФОРМУ, ДОСТОЙНУЮ ТВОЕЙ НЕНАВИСТИ. ТЫ БУДЕШЬ ВОПЛОЩЕНИЕМ ЖЕЛАНИЯ И СМЕРТИ. КРАСОТОЙ, КОТОРАЯ УБИВАЕТ».

И тогда начался первый урок: Уничтожение Памяти через Боль.

Они заставили ее снова и снова переживать свою смерть. Но не как жертва. В одном видении она была Этьеном, старостой, и чувствовала его сальное удовлетворение, глядя на горящий столб. В другом – она была крестьянином с факелом, и ее рука, бросающая огонь, ощущалась как своя собственная, а праведный гнев толпы был ее гневом. Она была пламенем, пожирающим свою плоть. Была дымом, душащим свои легкие. Они заставляли ее смотреть на смерть своей семьи глазами убийц, чувствовать тяжесть камня, который увлек на дно ее брата, ощущать рукоять вил, пронзающих тело отца.

Они не просто пытали ее. Они переписывали ее прошлое, вплавляя в ее душу вину за то, в чем она была невинна. Они делали ее соучастницей ее собственной трагедии, пока крики «Я не виновата!» не сменились беззвучным, полным отчаяния вопросом: «А вдруг?..»

Второй урок: Превращение Любви в Оружие.

Когда ее воля была почти сломлена, они показали ей его. Яна. Он стоял посреди этого кошмарного пейзажа, живой и невредимый, в своей простой рубахе каменотеса, и смотрел на нее с той же нежностью, что и раньше.

– Синиа? – его голос был единственной реальной вещью в этом мире. – Я нашел тебя. Я пришел за тобой.

Она зарыдала, впервые с момента своего перерождения. Она поползла к нему, не в силах встать на дрожащие ноги. Она была чудовищем, но он смотрел на нее так, будто видел ту же девушку, что читала стихи звездам.

– Ян… прости меня… – прошептала она, касаясь его сапога.

Он опустился на колени, обнял ее, и в его объятиях она на мгновение забыла, где находится. Он гладил ее по волосам, не обращая внимания на рожки.

– Я все еще люблю тебя, – прошептал он ей на ухо. – Всегда буду любить. Никто не причинит тебе зла, пока я рядом.

А затем она почувствовала голод. Не человеческий голод по еде. Это был глубокий, сосущий вакуум в центре ее существа, который требовал наполнения. Он требовал… его. Его тепла. Его жизни. Его души.

«ПИТАЙСЯ», – приказал Голос в ее голове. «ЭТО ТВОЯ НОВАЯ ПРИРОДА. ПОГЛОТИ ТО, ЧТО ЛЮБИШЬ. И СТАНЬ СИЛЬНЕЕ».

– Нет… нет, пожалуйста… – она пыталась отстраниться, но ее тело, ее новые инстинкты, предали ее.

Ее губы сами нашли его губы. И это был не поцелуй любви. Это был акт вампиризма. Она почувствовала, как жизненная сила Яна, его светлая, чистая душа, перетекает в нее. Это было омерзительно. И это было… блаженством. Тепло разливалось по ее венам, голод утихал, заменяясь чувством мощи, которого она никогда не знала.

Иллюзия Яна в ее руках начала таять, истаивать, как дым. Его лицо исказилось, и на мгновение она увидела под ним ухмыляющуюся рожу одного из Архитекторов.

«ЛЮБОВЬ – ЭТО ЛИШЬ СПОСОБ ОТКРЫТЬ ДВЕРЬ», – прозвучал Голос. «А ТЕПЕРЬ ТЫ – КЛЮЧ».

Она осталась одна, на коленях, с привкусом души любимого на губах. И что-то в ней сломалось окончательно. Не со звуком, а с тишиной. С тишиной мертвой галактики, где погасли все звезды.

Третий урок: Искусство Маски.

После того как они сломали ее, они начали учить ее, как скрыть трещины. Они создали перед ней зеркало из полированной тьмы и заставили смотреть на свое новое отражение.

«ТВОЯ БОЛЬ – ТВОЯ СЛАБОСТЬ. СКРОЙ ЕЕ», – приказали они. «ТВОЕ ОТЧАЯНИЕ – ИХ ОРУЖИЕ ПРОТИВ ТЕБЯ. СДЕЛАЙ ЕГО СВОИМ ОРУЖИЕМ ПРОТИВ НИХ. УЛЫБАЙСЯ, КОГДА ХОЧЕШЬ ПЛАКАТЬ. ШУТИ, КОГДА ХОЧЕШЬ КРИЧАТЬ. СОБЛАЗНЯЙ, КОГДА ЧУВСТВУЕШЬ ОМЕРЗЕНИЕ. ТВОЯ МАСКА ДОЛЖНА СТАТЬ ТВОИМ ЛИЦОМ».

Они заставляли ее репетировать. Говорить фразы, полные цинизма и двусмысленности. Учиться смеяться смехом, в котором не было и тени радости. Ходить походкой, которая обещала все и не давала ничего. Веками они оттачивали ее, как клинок, пока от прежней Синии не остался лишь едва уловимый призрак в глубине ее янтарных глаз.

И они дали ей книгу. Черную, в переплете из кожи, которая была холодной на ощупь, как кожа мертвеца. Книга была пуста.

«ЭТО ТВОЯ НОВАЯ ПАМЯТЬ», – объяснили они. «КАЖДАЯ ДУША, КОТОРУЮ ТЫ ПОГЛОТИШЬ, СТАНЕТ СЛОВОМ НА ЭТИХ СТРАНИЦАХ. ЭТО БУДЕТ ЛЕТОПИСЬ ТВОЕГО СЛУЖЕНИЯ. ЧЕРНАЯ КНИГА БЕССЕРДЕЧИЯ».

Это была их самая жестокая шутка. Девушке, которая слагала стихи о звездах, они подарили книгу, которую можно было писать только душами ее жертв.

И был последний урок. Экзамен. Они привели к ней настоящую душу – не фантома. Душу молодого рыцаря, плененного в одной из бесчисленных войн наверху. Он был ранен, но его дух был чист и светел, как у Яна. Он посмотрел на нее без страха, лишь с состраданием.

– Бедное создание, – сказал он. – Что они с тобой сделали?

В этот момент маска треснула. Синиа увидела в нем не еду, а человека. Она отшатнулась.

«ТЫ ЗАБЫЛА УРОКИ?» – Голос Архитекторов был подобен ледяному обручу, сжавшему ее мозг. Боль, которую она испытала на костре, вернулась, умноженная в тысячу раз.

Она закричала, корчась на полу. Рыцарь шагнул к ней, желая помочь, и этот жест доброты стал его приговором. Инстинкт, вбитый в нее веками пыток, взял верх. Она бросилась на него.

Когда все было кончено, она стояла над его остывающим телом, чувствуя, как его сила наполняет ее. И в этот раз, вместе с омерзением, она почувствовала укол холодного, извращенного удовлетворения. Коррупция была завершена.

Она была готова.

Она подняла глаза на своих хозяев. На ее лице была идеальная, пустая ухмылка. Ее поза выражала дерзкую уверенность. Маска сидела как влитая. Но в глубине мастерской, куда не проникал даже их всевидящий взор, по ее щеке скатилась одна-единственная слеза. Не кровавая, как в начале. А прозрачная, человеческая, последняя. Она яростно стерла ее тыльной стороной ладони, оставив на бледной коже красный след, похожий на шрам. Война не была проиграна. Она просто ушла в подполье, в самую глубокую, самую темную катакомбу ее новообретенной бессмертной души.

***

Августовская ночь над Литтл-Уингингом была густой и липкой, как неостывшая смола. Воздух в крохотной спальне Гарри на Тисовой улице казался твердым, он стоял в горле, мешая дышать. За окном стрекотали цикады – единственный звук, нарушавший мертвую тишину пригорода. Гарри лежал на кровати, глядя в потолок, и чувствовал, как остатки дня медленно вытекают из него, оставляя привычную, тупую пустоту.

На краю его кровати, скрестив ноги, сидела Синия. Сегодня она была в иллюзорном обличье «Сандры» – рыжеволосой девушки в рваных джинсах и черной майке с выцветшей надписью какой-то маггловской рок-группы. Этот образ она создала специально для визитов сюда, чтобы случайно выглянувший в окно сосед не умер от разрыва сердца. Но сейчас, в полумраке комнаты, иллюзия казалась тонкой, почти прозрачной. Иногда, когда она двигалась, Гарри казалось, что он видит проступающий сквозь рыжие пряди истинный, иссиня-черный цвет ее волос, а в контурах ее человеческого лица – тень высоких, аристократических скул и едва заметный изгиб рогов.

Они молчали. За лето они научились этому молчанию. Оно не было неловким. После того, как ураган ее появления сменился штилем их странной дружбы, слова часто становились ненужными. Она приходила почти каждый вечер, материализуясь в его комнате с неизменной ухмылкой и саркастичной шуткой, и они говорили. Обо всем и ни о чем. О тупости Дурслей, о квиддиче, о дурацких маггловских фильмах, которые она иногда смотрела от скуки. Она никогда не лезла ему в душу с расспросами о Волдеморте, а он никогда не спрашивал ее об Аде. Это было их негласное соглашение. Хрупкое перемирие между двумя израненными мирами.

– Ты засыпаешь, Поттер, – тихо сказала она, нарушив тишину. Ее голос, лишенный обычной хриплой насмешки, звучал неожиданно мягко. – Прямо как котенок после миски молока. Только молока не было, а котенок – замученный мелкий гриффиндорец.

Гарри слабо улыбнулся, не открывая глаз.

– Просто устал, – пробормотал он. – От жары. От ожидания. От всего.

Его веки наливались свинцом. Ее присутствие, как ни странно, успокаивало. С ней он не чувствовал себя одиноким. Она была его личным, ручным демоном, который почему-то предпочитал травить анекдоты, а не высасывать души. Он чувствовал, как ее рука осторожно убирает с его лба прядь волос. Ее прикосновение было прохладным, как камень из глубокого подземелья, и эта прохлада была приятной.

– Спи, мелкий, – прошептала она так тихо, что это было почти мыслью. – Я покараулю.

И Гарри провалился в сон, убаюканный этим шепотом и стрекотом цикад. Он не знал, что его собственное доверие, его уязвимость и ее минутная, неосторожная нежность стали ключом, который провернулся в замке, слишком долго остававшемся запертым.

Сон пришел к нему не как гость, а как вор. Он вырвал его из теплой дремы и швырнул в холод.