к мошенническому действу, он сугубо усердно посещал церковь, возжигал толстые свечи, молился на коленях, просил, чтобы Господь ниспослал ему мудрость змия, чтоб помог облапошить толстосумов и чтоб не поставил во грех его деяния
Прохору душевного покоя. На работе был мрачен, ругал инженеров и техников, приказал оштрафовать пятерых рабочих, что не сняли шапок перед хозяином, и уволил из канцелярии двух политических ссыльных.
– Я для вас эксплуататор – так потрудитесь убраться вон.
Отсутствие умелой руки инженера Протасова уже начало сказываться. Штат инженеров не имел
он не обращал никакого внимания на свою внешность и походил сейчас на ухаря-купца, что сводит с ума девок, или на красавца-кучера какого-нибудь знатного вельможи. Впрочем, на его сильном, выразительном лице с огромным носом, с орлиными глазами лежала тень больших душевных страданий
Вы будете получать сорок тысяч.
– Простите, но я не могу... продать себя даже за сто!
– Вы губите дело, Андрей Андреич. Значит, вы лгали, что любите его.
– Я не лгал. Я дело люблю. Но, извините... Я не хочу работать с джентльменом, которого я перестаю уважать.
Мысль об уходе с работ привела сюда и Протасова. Переговоры исчерпаны. Прохор как камень.
Протасов достал из портфеля вчетверо сложенный лист бумаги.
– Вот моя просьба об отставке, Прохор Петрович. Я тоже ухожу