Свист длинного копья

Давно это было… Когда травы в сибирской стране скрывали человека с головой. Когда в реках рыба водилась такая, что могла рыбака на дно утащить. Когда один комар мог у человека всю кровь выпить.

Слабыми были тогда сибирские люди, и мало их было на земле. Боялись они далеко от дома своего отойти, и некому было за них заступиться. Жила среди сибирцев молодая красивая девушка, гордая и смелая. Ни в чем мужчинам своего рода не уступала. Одна в лес ходила, одна рыбу лущила, одна за стариками своими ухаживала.

Пошла она однажды в лес за кедровыми шишками и не вернулась. День проходит, другой, а ее все нет. Оплакали ее старые родители, попечалились родичи, да и забывать стали. Только по первому снегу вернулась она в селение жива и здорова. И рассказала историю о том, что с ней приключилось.

Напал на нее здоровенный медведь Аю, хозяин здешних лесов. Утащил в свою берлогу и сделал женой прекрасную девушку. Понесла она от него и теперь ждет к весне ребеночка.

Послушали ее родичи, да не всему поверили. А по теплу родился у девушки сын, весь из себя богатырь – сильный и отважный. Вырос мальчик в юношу и стал самым удачливым охотником. Пришли враги на их землю, и он один раскидал их всех, разогнал. Не было ему равных на сибирской земле, и выбрали старейшины его своим вождем.

С тех самых пор и пошел род сибирских князей, прозванный Тайбуга. Из него вышли все сибирские ханы, чьи имена и поныне люди добром поминают, о ком поют песни на свадьбах, чьей защиты просят шаманы.

Из рода Тайбуги вышел и хан Едигир. Едигиром его прозвали за храбрость и отвагу, за силу и удаль, за доброе сердце и легкий нрав.

Любимым занятием у Едигира была охота, а потому редко видели его люди в своих селениях. Уходил он вместе с друзьями в таежные урманы, на мшистые болота, на большие озера и по много дней не выходил оттуда. В лесной избушке нашли его гонцы с печальным известием, что ушел в мир теней отец Едигира, хан Касим.

Поспешил Едигир на ханский холм, где стоял шатер отца, и застал в сборе всех своих родичей, всех старейшин, самых главных шаманов. Уже готов был погребальный костер, на котором стояли носилки с телом отца. Только и успел Едигир с ним попрощаться, как вспыхнули смолистые сосновые бревна, и пламя заслонило от него того, кто много лет правил сибирскими народами, водил полки против жадных степняков, каждое лето являющихся на их земли за кровавой данью.

Никого не осталось у Едигира на этой земле со смертью отца. Мать его умерла, когда он еще был ребенком. Поговаривали, что не своей смертью умерла, помогли ей в том другие отцовские жены. Не было у Едигира по матери ни сестер, ни братьев, зато по отцу было их предостаточно, но виделись они редко и особой приязни друг к другу не питали.

Сейчас, на похоронах, все они стояли большой толпой со своими мамками и дядьками, хмуро поглядывая на Едигира. Их роды были большие и сильные, а потому и хана должны были выбрать из их числа. Едигиру же самое лучшее было убираться подальше с ханского холма, обратно в леса и таежные урманы, и забыть о том, что он из рода Тайбуги.

Да и сам Едигир об этом думал и остался на поминальный ужин лишь потому, что неловко исчезать сразу, не выпив заупокойный кубок кумыса. Во время пира кто-то осторожно тронул его за плечо. Обернувшись, он увидел Рябого Нура, юзбашу своего отца. Тот показал головой, чтоб Едигир вышел из шатра наружу. Там их ждали еще несколько человек из личной ханской охраны, все прошедшие с Касимом через многие сражения и невзгоды.

– Редко мы видимся, – первым заговорил Рябой Hyp, – а надо бы тебе почаще на ханском холме бывать. Видел, сколько мух налетело на поминки? Они-то своего не упустят.

– Мы еще увидим, как они друг другу в глотку вцепятся, – проговорил другой юзбаши.

– Они только и ждут, когда ты, Едигир, к себе уедешь, чтобы посадить на белый ханский войлок своего выродка, – произнес кто-то тихо, невидимый в темноте.

– А потом начнутся споры-раздоры и начнут резать друг друга, – зло продолжил Рябой Hyp. – Но только они про нас забыли! Мы-то, старые друзья твоего отца, знаем, что хан Касим в тебе видел своего наследника.

– Во мне?! Наследника? – отшатнулся Едигир. – Да кто я такой? У меня даже своего улуса^[6] нет, а нукеров^[7] – что пальцев на руке, да и те крова над головой не имеют. Нет, хана из меня не выйдет.

– Вот такой хан нам и нужен, – твердо опустил руку на его плечо Рябой Hyp. – Потому мы тебя и выбрали, что ты воин, а не слюнявая баба, не торгаш, как Соуз-хан. И если ты дашь согласие, то быть тебе ханом. Это тебе я, Рябой Hyp, говорю. Подумай до завтра.

Всю ночь ворочался Едигир в своем шатре, обдумывая предложение воинов. Всего два лета прошло, как Рябой Hyp заплел ему косицу воина и возложил на него дедовскую саблю. Он думал, что хан Касим проживет на этой земле еще ни один десяток лет и ханский шатер не будет пустовать.

Касим не любил своих родичей, жадных до наград и почестей, привозивших к нему своих дочерей в жены, а потом подолгу гостивших в городке. Кашлык буквально бурлил от бесчисленных жениных братьев, племянников, сестер, мамок, и каждый желал ухватить кусок пожирней. Особенно усердствовали беки из южных улусов, водившие дружбу с кочевыми калмыками и ногайцами. Многие из них тайно приняли исламскую веру и тихонько склоняли к ней хана Касима. Но он понимал, что прими он ислам, и северные князья отойдут от него, а это – война. Потому и отговаривался, отнекивался от настойчивых уговоров родичей, да так и умер, не изменив вере отцов и дедов.

Обо всем этом известно было Едигиру. Знал он, что преемником хана Касима прочат жирного Соуз-хана, который владел половиной земель по Иртышу. Его табуны паслись и в далеких степях, а караваны, груженные товарами, днем и ночью шли из сибирских земель в бухарские ханства и дальше на восток, принося хозяину немалые барыши.

Соуз-хан не был воином в отличие от хана Касима и не водил свои сотни в набег, не бился со степняками, не участвовал в поединках батыров на весенних праздниках. Зато он регулярно поставлял к ханскому холму отличных скакунов и доброе оружие, давал и своих нукеров для походов. Его хорошо укрепленный городок находился недалеко от Кашлыка и по размерам не уступал ставке сибирских ханов.

Едигир помнил, как однажды отец указал рукой в ту сторону и произнес: «Там наш главный гнойник, и лучше его не трогать, а то столько вони выйдет, что сам не рад будешь…»

Но помнил Едигир и другие отцовские слова: «Лучше один раз породниться, чем сто раз подраться». Хан Касим хоть и не показывал вида, но побаивался южных беков и мурз. Может, поэтому он отправил послов в далекую Московию к белому царю и предложил тому свою дружбу. Ак-царь^[8] успел завоевать и Астраханское, и Казанское ханства, и не было ему равных на этой земле.

Помнил Едигир, как вернулись от белого царя отцовские послы, а с ними бородатые светловолосые люди приехали. Долго о чем-то беседовали они с ханом Касимом, а вскоре и уехали, увозя на больших санях сундуки, полные собольих шкурок.

Хан Касим часто выходил на крутой иртышский обрыв и долго глядел на закат, куда уехали светловолосые люди. Он чего-то ждал, но, наверно, так и не дождался от Ак-царя. И умер, никого не посвятив в свои планы. А теперь Едигиру предстояло продолжать отцовское дело, если он сменит охотничьи угодья на ханский холм.

Ранним утром его разбудил Рябой Hyp, одетый в стальной панцирь, словно перед кровавой сечей. Едигир вышел из шатра и увидел, что вокруг городка собралось несколько боевых сотен, все при оружии и в доспехах. «Так вот о какой поддержке говорил юзбаши…» – понял Едигир, и холодок пробежал по всему телу.

– Что ты решил? – без обиняков спросил Рябой Hyp.

– Если воины за меня, то я смогу продолжить дело отца.

– Воины за тебя, мой хан, – улыбнулся, показав кривые зубы, юзбаши, обведя рукой сверкающие под утренним солнцем боевые доспехи сотен.

– Тогда будем ждать решения старейшин, – так же ответил ему улыбкой Едигир.

Ближе к полудню на ханском холме собрались старейшины и все родичи покойного Касима. Пришли шаманы с тяжелыми бубнами и чинно уселись в сторонке, ожидая начала совета.

Соуз-хан, в цветастом восточном халате, в собольей шапке, сидел, окруженный южными беками и мурзами. Он единственный раз бросил высокомерный взгляд в сторону Едигира и что-то сказал своим сородичам. Те громко засмеялись, посмотрев на молодого ханского сына.

Рябой Hyp наклонился к Едигиру и прошептал:

– Они еще не так засмеются, когда увидят тебя входящим в ханский шатер.

Наконец разговоры стихли, и старый Катайгул, дальний родственник хана Касима, с длинной седой бородой, самый уважаемый из старейшин, положил левую руку на ханский бунчук, а правую поднял вверх.

– Великое несчастье постигло нас, и лишились мы своего хана, да примут боги его на небо, да пошлют нам удачу, да будет имя хана Касима благословенно во все времена на нашей земле.

Все одобрительно кивали головами, слушая старого Катайгула, перечислявшего заслуги покойного. Он еще долго поминал все благие дела и свершения хана Касима, а потом, помолчав, начал издалека:

– Опустела земля без нашего защитника, некому вести в бой наших воинов, некому постоять за нас, несчастных и сирых. А потому собрались мы сегодня, чтобы выбрать лучшего из лучших, почтеннейшего из почтенных, знатнейшего из знатных. Пусть он правит нами по решению старейшин и да продлятся дни его…

Все замерли, готовясь услышать имя нового избранника. Даже птичье пение смолкло и не слышно было журчания неутомимого Иртыша-землероя. Имя нового хана, затаив дыхание, ждали все.

– Многие среди нас готовы стать правителями земли нашей, но закон гласит, что только один должен править народом, а потому старейшины выбрали… – Катайгул на мгновение прервал речь, посмотрел на самодовольно улыбающегося Соуз-хана, затем перевел взгляд на Едигира и сидящих за его спиной юзбашей и тихо закончил: – …нашим ханом Едигира!

Еще какое-то время висело в воздухе молчание, а потом рев многих глоток огласил ханский холм. Орали все: и старейшины, и многочисленные родичи, и воины за стенами городка. Катайгул поднял руку кверху и призвал к тишине. Затем взял ханский бунчук и с поклоном передал Едигиру. Но тут подскочил со своего места Соуз-хан и, тяжело ступая, кинулся к бунчуку, наступил ногой на древко, придавив его к земле.

– Мои родственники не согласны с таким решением! – выкрикнул он. – Не гоже безродному занимать ханский шатер, у него даже своего улуса нет! Кто он такой, этот Едигир?! Не желаем его!..

– Не желаем!.. – заорали за его спиной южные беки и мурзы.

Все повскакали с мест, выхватили сабли и горящими от бешенства глазами сверлили Едигира и стоящих за его спиной воинов.

Тогда вперед вышел Рябой Hyp и громко крикнул:

– Мы Едигира желаем!

– Да кто ты такой? Голь перекатная, рвань поганая!..

– Нукеры, ко мне! – взмахнул саблей Рябой Hyp, и полезли сотни через стены, хлынули через ворота, мигом заполнив главный майдан городка, окружив орущих старейшин.

Только тогда те наконец-то поняли, кто пожелал Едигира, и тут же сникли, пристыженно опустились на места, попрятали оружие.

Лишь Соуз-хан продолжал стоять, вдавливая носком сафьянового желтого сапога в землю древко бунчука^[9].

– Я по закону имею право на поединок с ним, – высокомерно проговорил он, когда крики утихли. – Но я же могу выставить вместо себя любого воина. Пусть старейшины ответят мне: прав ли я?

Старейшины, не ожидавшие такого поворота, склонили головы друг к другу и долго шептались. Наконец Катайгул поднял руку и произнес:

– Да, Соуз-хан, ты имеешь право на поединок, если Едигир не пожелает отказаться от ханского шатра. Ответь, Едигир.

Едигир увидел, как все взоры обратились к нему, все ждали его слова. Спиной он ощущал горячее дыхание Рябого Нура и, чуть помедлив, тихо проговорил:

– Я согласен на поединок с Соуз-ханом или с тем, кого он выставит.

Старейшины вновь склонили седые головы и тихо зашептались. На этот раз совещались они долго. Едигир уже думал, что они отменят поединок или примут иное решение. Но вновь послышался голос старого Катайгула:

– Мы приняли решение, доблестные воины! Пусть будет поединок, но не должна пролиться кровь претендентов на ханский шатер. – Катайгул чуть остановился, набрав в грудь побольше воздуха. Собравшиеся слушали, не перебивая. – Они не будут драться друг с другом…

– Как?! – вскричали все разом.

– …Мы предлагаем иной поединок, чтобы воины не обнажали оружия друг против друга. Пусть хана выберет наш предок, медведь Аю, ему решать участь претендентов. Мы отведем их в лес и предложим сразиться с медведем. Кто выйдет победителем, тому и быть нашим ханом!

Гул одобрения прокатился среди собравшихся. Слышались отдельные выкрики, но общее напряжение спало, и каждый обсуждал с соседом возможность исхода поединка. Катайгул, уставший от долгой речи, вытирал с лица пот и внимательно оглядывал беков, споривших меж собой.

Только Соуз-хан, казалось, остался недоволен и, еще раз с презрением взглянув на Едигира, направился к старейшинам.

– Пристало ли будущему сибирскому хану шляться по таежным урочищам и гоняться за каким-то там медведем? Его жалкая шкура не стоит и половины цены моего халата, который мне придется трепать на болоте…

– Я могу поменяться с тобой халатами! – закричал громко один из охранников покойного хана Касима. – Я своим халатом не особо дорожу, – и он просунул грязный кулак через здоровенную дыру в поле грязного и замызганного серого халата, в который был одет.

– Что же предлагает почтенный Соуз-хан? – спросил его, не вставая с земли, Катайгул.

– Пусть медведя приведут сюда, и я покажу всем, как владею оружием, – Соуз-хан надменно выпятил свой живот и положил руку на саблю в дорогих ножнах.

Первым засмеялся за спиной Едигира юзбаши Рябой Hyp, за ним и воины, раскрыв в безудержном смехе рты, начали тыкать пальцами в Соуз-хана, выкрикивая:

– Медведя ему сюда привести! Видали?

– Он не пойдет медведя в лесу искать!

– Вот пусть сам и ведет его сюда! Ха-ха-ха!..

– Медведя… На веревке… Сюда…

Следом заулыбались и старейшины, качая головами и поглядывая то на Соуз-хана, то на кривляющихся перед ним воинов. Наконец тот не выдержал и, круто повернувшись на высоких каблуках, пошел к своему коню, а следом за ним соскочили и его родичи, соседи, остальные прихлебатели.

Но на другой день Соуз-хан прислал гонца с известием, что согласен принять на любых условиях участие в поединке и просил сообщить день сбора. Старейшины назначили испытание на шестой день…

На состязание собрались все люди с соседних улусов, как на большой туй-праздник^[10]. Все оделись в лучшие халаты, яловые сапоги, круглые лисьи шапки. Молодые разъезжали по поляне верхом на скакунах, намеренно горяча их, показывая собственную удаль, гонялись один за другим вдоль обрыва.

Соуз-хан прискакал на белом жеребце с уздечкой, оправленной серебряными бляхами, под красным высоким седлом, расписанном восточными мастерами.

– Ого! – косились на него любопытные улусники. – Почитай, седло у него побогаче будет, чем сам конь. Видать, много отдал…

– А ты посмотри, какой на нем парчовый халат – золотыми нитками шитый!..

– А шапка кунья с красным камнем посередине!..

– Не иначе, на свадьбу собрался…

– Точно, на медведице и женим его сегодня!..

– Мало ему своих жен, так он молодую, горячую возьмет!..

– Сейчас она его разгорячит, только пятки засверкают!..

Шутки тут же смолкли, как только к собравшимся подошел верховный шаман, а следом за ним два мальчика несли большой бубен. Народ зашептался, что это уже последний бубен шамана, а стало быть, скоро ему и в заоблачные выси отправляться.

Шаман из-под тяжелых набрякших век взглянул на собравшихся, перевел взгляд на Едигира, и у того кровь застыла в жилах. Казалось, что взгляд шамана направлен сквозь него на дальний берег.

– Готов ли ты выйти на поединок? – долетел до него вопрос.

Едигир молча опустил голову вниз. Так же поступил и его противник. Шаман надолго замолчал, смотря все так же сквозь них в неведомую даль, глаза его ничего не выражали: ни радости, ни печали. Глубокая скорбь и тоска застыли в них. У Едигира начали затекать ноги, когда старший шаман поднял обе руки и произнес: