Ночь двух дыханий

Связанного Едигира увозили из горящего леса на лошади. Проезжая, он видел своих нукеров, лежащих со стрелами в груди, а рядом убитых степняков. Теперь их поглотит лесной пожар, соединит вместе пепел, развеет по обгорелому лесу.

Едигиру подумалось, что, вероятно, и его ждет столь же бесславный конец вдали от друзей, и ханский шатер перейдет в чужие руки.

Несколько раз на тропу выскакивали испуганные зайцы, шмыгая меж лошадиных копыт. Чуть в стороне, мелькнув рыжим боком, пробежала осторожная лиса. Серыми тенями промчалась пара волков, злобно глянув на людей, будто обвиняя их в лесном пожаре. И далеко в стороне, громко трубя, ломая валежник, прошла лосиная семья, спешно пробираясь к реке. А над головой прыгали с ветки на ветку, не желая спускаться на землю, рыжие белки и темно-коричневые соболи.

Наконец сотня Кучума выбралась на берег Тобола и торопливо начала переправу на другую сторону. Там их поджидали остальные сотни и приветствовали радостными криками, подбрасывая высоко вверх копья и луки.

Алтанай первым подошел к лодке, в которой переправляли Едигира. Внимательно глянул на него и что-то сказал двум нукерам, сопровождающим его. Связанного хана потащили на край лагеря, где, как куль с песком, бросили на землю возле рваного и замызганного воинского шатра. Тут же поглазеть на пленного сбежалось десятка два любопытных, отпускающих злобные шутки насчет его участи. Но Едигир лежал молча, стараясь не слышать их слов, отвернув лицо к грязному пологу.

Наконец за ним пришли и, поставив на ноги, развязали стягивающие запястья ремни. Едигир шел через лагерь, прикидывая, что в нем никак не меньше десяти сотен воинов, а с такой силой… Но мысли его были прерваны ударом в спину, и, повернув голову, он увидел, что один из степняков запустил в него своим сапогом и теперь громко хохотал, тыча в его сторону пальцем.

– Завтра я попрошу нашего хана, чтобы он разрешил мне накинуть веревку на твою шею! – закричал он, довольный своей выходкой.

Засмеялись, заулюлюкали и остальные, выказывая свое превосходство.

Но тут Едигира подвели к группе сидевших у небольшого костерка людей, выделявшихся среди прочих богатым оружием и суровостью лиц. В центре сидел тот, с кем Едигир совсем недавно скрестил свое копье.

– Сегодня свершилось то, что по воле Аллаха должно было произойти давно. Ты, – говоривший направил руку в сторону понуро стоящего Едигира, – самовольно занял место, по праву принадлежащее моему роду. Когда-то на этих землях мой дед, хан Ибак, был вероломно убит твоими родичами. Но Аллах велик, и настал день, когда мне, прозванному Кучумом, сыну законного правителя Бухары, хана Муртазы, выпала удача восстановить справедливость.

Он обвел взглядом сидящих вокруг него юзбаши, и те согласно закивали головами, повторяя:

– Пришло время… Наша земля… Наш род…

– Признаешь ли ты это? – Кучум ткнул пальцем в сторону одиноко стоящего перед ними Едигира.

Тот зябко повел широкими плечами и презрительно ответил:

– Однажды волк вола спросил, чью он воду пил? Тот ответил, что из реки, а волк его за то и зарезал, дескать, лишнего выпил, ему мало оставил. Так и ты меня спрашиваешь. Я тут родился, тут жил, свою воду пил. Меня старейшины и ханом своим выбрали, у Бухары не спросили. Сегодня твоя взяла, значит, и ханский шатер твой.

Но Кучуму и юзбаши его ответ не понравился, и они громко закричали, пытаясь перекричать один другого:

– А не ты ли к белому царю послов отправлял?…

– Не твои ли нукеры зарезали наших шейхов, что пришли обращать твой народ в истинную веру?…

– Русский выкормыш! Убить подлую собаку! – летели обвинения в его сторону.

– Вот видишь, – Кучум властным взмахом руки прервал крики, – мои люди недовольны тобой. Что скажешь? Признаешь ли мою власть?

– Ветер дует, собаки лают, а караван идет, – Едигир небрежно сплюнул под ноги, – время покажет, чья власть сильней.

– А тебе неизвестно, что белый царь уже взял Казань, завоевал Астраханское ханство и сюда доглядывает? – прищурился Кучум. – Пришло время объединиться народам Ак-Орды и Кок-Орды. Кипчаки и булгары должны встать под зеленое знамя пророка Магомета и возродить величие Джучиева улуса! Сибирский народ был и есть единый народ, всегда плативший дань лишь одному хану. Московский царь Иван нам не указ! Его предки получали ярлык на правление из рук моих предков. И так тому быть!

– Быть тому! – снова заорали юзбаши.

Едигир заметил, что многие из них сильно пьяны, и понял, что жить ему осталось совсем ничего. Он повел головой по сторонам и заметил опирающегося на копье справа от себя воина, приведшего его сюда. Едигир сделал несколько осторожных шажков в его сторону и неожиданно пнул изо всех сил того ногой в живот, выхватил копье из его рук.

– Так быть тому! – громко крикнул он, взмахнув копьем, нацеленным в сторону Кучума. Но бросить ему не удалось. Волосяной аркан опустился сзади на его шею и поверг на землю. Тут же на Едигира навалилось сверху несколько человек, начали пинать, колотить, выламывать руки. Потом все отскочили в стороны, и над ним склонилось злое лицо ханского палача черкеса Мираба. Он снял с пленного аркан и отступил в сторону. Послышался свист ременного кнута, и тело лежащего Едигира прошила жгучая боль. Удары сыпались с одинаковой последовательностью, пока он не потерял сознание. Потом его облили водой, и он услышал резкий голос Кучума:

– Ты признаешь меня своим правителем?

– Лучше убей, – простонал Едигир.

– Успеешь еще, – ответил тот и скомандовал: – Уберите его. Завтра утром он получит свое. Стеречь, как свою невесту до свадьбы! – кивнул Алтанаю и ушел к себе в шатер.

Едигира потащили обратно на край лагеря, где и бросили, связанного по рукам и ногам, всё возле того же рваного шатра. В лагере слышались радостные крики подгулявших степняков, празднующих свою первую победу на Сибирской земле.

Едигир лежал на спине с открытыми глазами, уставившись в медленно темнеющее осеннее небо и думая о тех, кто остался в Кашлыке. Смогут ли они отразить набег степняков из Бухары? Успеет ли Рябой Hyp известить их? Объединятся ли беки вокруг его брата Бек-Булата? Поможет ли им московский царь Иван?

По всему выходило, что надеяться особо не на кого. Но Бек-Булат, всегда спокойный и рассудительный, сможет укрепиться в Кашлыке и продержаться до подхода ополчения.

Бек-Булат, его сводный брат, рожденный от женщины кипчакского рода, с детства был хромым на правую ногу. И хотя не вышел из него воин, зато славился он своим звучным голосом и умением слагать песни. Ни один праздник не обходился без него, прославленного певца.

А еще умел брат лечить людей травами и заговорами, узнав от матери тайны ее народа. Но больше всего любил Бек-Булат возиться с железом и часто гостил в селении у кузнецов, что жили по речке Сибирке рядом с Кашлыком. Они же научили ханского сына отыскивать на болоте железную руду и выплавлять из нее железо.

Старейшины уважали Бек-Булата, и когда Едигир подолгу отсутствовал в походе или на медвежьей охоте, младший брат вершил суд на ханском холме, советовался со старейшинами, строил укрепления вокруг Кашлыка.

Едигир улыбнулся, вспомнив о Бек-Булате, который всегда спешил, припадая на правую ногу, к воротам встретить его, возвращающегося из похода. Подолгу расспрашивал обо всем, что произошло с ними в походе, лечил настоями, мазал раны. И все было бы хорошо, если бы не прошла меж ними женщина, ставшая вскоре женой Бек-Булата и родившая ему сына. После этого Едигир все реже и реже появлялся на ханском холме, пропадая на охоте…

С одним из караванов привезли купцы необычный товар – молодую девушку – и продали ее Юнус-баю за связку соболей. И хотя было у того две жены, но не утерпел, взял еще одну, в наложницы. Только вышла у него осечка с молодой наложницей – сбежала она от своего хозяина, не дожидаясь ночи.

Кликнул тот нукеров, вскочили на коней и кинулись в погоню. Как назло, беглянка выбрала лучшего скакуна и, знай она дорогу, не видать бы Юнус-баю ее как своих ушей. Только спрямил он с нукерами путь и вышел на беглянку сбоку, наперерез, отрезая от леса.

В это время впервые и увидел девушку Едигир, возвращающийся с соколиной охоты. По самой кромке речного обрыва стлался в беге карий жеребчик, на котором, пригнувшись, сидела та девушка в развевающейся черной накидке. Следом неслись люди Юнус-бая, громко гогоча. Хозяин пообещал отдать на ночь пойманную девушку тому, кто первый схватит ее.

Едигир, привстав на стременах, следил за погоней и вдруг, не выдержав, подхлестнул своего коня и кинулся вдоль леска в сторону реки. Конь вынес его к обрыву и в несколько скачков настиг пригнувшуюся к седлу девушку. Едигир пытался разглядеть ее лицо, но оно было закрыто от посторонних взоров черным платком, оставившим открытыми лишь большие черные глаза.

Девушка, увидев догнавшего ее Едигира, не испугалась, а что-то зло крикнула и хлестнула молодого хана плетью по лицу. Удар был не силен, но конь под Едигиром, испугавшись плети, рванулся в сторону и едва не вышиб хозяина из седла. Девушка не стала мешкать и, увидев небольшую ложбинку, ведущую к реке, направила своего скакуна вниз.

Когда подъехали ханские нукеры и люди Юнус-бая вместе с хозяином, она уже плыла через Тобол, придерживаясь одной рукой за конское седло.

– Откуда такую дикую девку взял? – поинтересовался хан у налившегося бессильной злобой Юнус-бая.

– Купил на свою старую башку! – отозвался тот.

– Продай мне, тебе она, видать, не по силам – бегает быстро.

– А догонишь ли?

– Коня догоняю, а ее и подавно.

– Так что дашь за нее?

– Вот коня и бери, – и Едигир легко спрыгнул со своего взмыленного скакуна.

– Хорош конь, – согласился тот. – А не жалко?

– Смотри, я два раза не предлагаю. Иначе так девку заберу!

– Ладно, согласен, – вздохнул облегченно Юнус-бай, принимая поводья.

Едигир подошел к беку Умару и похлопал по крупу его кобылу, усмехаясь:

– Слушай, ты мой старый друг, уступи свою кобылку. На ту сторону реки, надеюсь, она доплывет.

– Чего ты задумал, Едигир? И охота в реке мокнуть?

– То мое дело. Так уступишь кобылку? Вернусь – отдам.

– Бери, конечно, но пустое дело ты затеял. Или наших девушек мало?

– Не твое дело! – вскипел Едигир, сдернув друга на землю. Затем взял его кобылку под уздцы и спустился по логу к реке.

Дойдя до кромки воды, он оглянулся, окинув взглядом столпившихся там всадников и, махнув рукой, вошел в воду…

Воспоминания Едигира были прерваны громкими голосами охранников, о чем-то споривших друг с другом. Ночь уже в полную силу гнала своих вороных коней по сибирскому небосводу. Искорки-звездочки, выбиваемые копытами небесных коней, обильно сыпались вокруг. Желтый глаз другого небесного богатыря неотрывно глядел сверху на людей, выбирая очередную жертву. Бог тьмы вышел на свою охоту, чтоб схватить одинокого путника на лесной тропе, украсть девушку для своего гарема.

Едигир вслушался в голоса двух охранников, рассказывающих один другому о своих приключениях. Именно ночью человека всегда тянет на откровенность, хочется рассказать что-то тайное, заповедное.

И Едигиру вспомнилась первая девушка, что пришла в его шатер по приказу отца. Ее взяли в уплату за долги у какого-то бека с далекого лесного озера. Сам ли отец отдал ее сибирскому хану или силой привезли нукеры на ханский холм, то Едигир не знал.

Кабира, так звали девушку, робко вошла в его шатер вечером и села у входа на кошму. Едигир долго смотрел на нее, не зная как начать разговор. Потом велел подойти ближе и протянул ногу, обутую в сапог. Кабира неловко ухватилась за голенище, пытаясь стянуть тесную обувь. Едигир внимательно смотрел на ее неловкие движения, на тонкую напряженную спину, закушенную губу и чувствовал, как желание переполняет его жаркой волной, подступая к горлу.

– За пятку тяни, дура! – сипло проговорил он.

Девушка торопливо схватилась на пятку сапога и, упираясь коленями в землю, стянула его. Со вторым пошло легче. Затем она принесла медный таз и из кунгана^[13] обмыла ему ноги, вытерла мягкой тряпицей.

– Подай вина! – потребовал он.

Руки Кабиры мелко дрожали, когда она лила вино в пиалу из узкого горлышка глиняного кувшина.

Едигир жадно выпил вино, не отрывая глаз от девичьей талии. Она боялась встретиться с ним взглядом, и он снова потребовал:

– Посмотри на меня!

Кабира глянула и тут же опустила глаза.

– Петь умеешь?… Тогда пой. Можешь налить себе вина.

Она сделала несколько глотков и закашлялась. От смущения краска залила ее смуглые щеки и глаза увлажнились. Потом она запела тонким чистым голосом. Едигиру песня не понравилась, слишком грустная.

– Меня другим не учили, – наконец услышал он ее голос.

Тогда он еще налил себе вина уже сам. Полную пиалу. Жадно выпил и, схватив Кабиру за руку, потянул к себе. Она почти не сопротивлялась. Трясущимися пальцами распахнул халатик и обнажил маленькую упругую грудь, провел пальцами по соску, сжал, как спелую ягоду, будто ожидал, что из него брызнет сок.

– Больно, – произнесла она и попробовала убрать его руку.

Но он отбросил в сторону тонкую слабую кисть и впился зубами в коричневый сосок, побуждаемый к тому извечным инстинктом самца, привлекаемого к самке терпким запахом ее тела. Она вскрикнула, оттолкнула голову парня. Это движение только распалило его, разожгло и без того рвущуюся наружу страсть и, уже ничего не помня, не соображая, он повалил девушку на кошму, рвал зубами, руками одежду, отбрасывал тонкие пальцы со своего лица. Потом придавил ее сверху и, глухо рыча, начал искать выход своим чувствам, сотрясаясь всем телом. И лишь когда теплое блаженство разлилось по низу живота, дошло до висков, сжало челюсти, он впился губами в девичью шею и замер, не слыша ее крика.

Кабира, вытерев слезы, покорно принесла кунган, обмыла его, освободила от одежды и легла рядом, надвинув мягкие шкуры.

– Глупый, – прошептала в самое ухо, – зачем так спешил? Я же не убегу никуда…

– Замолчи, дура! – вскинулся он и, торопливо натянув на себя халат, выскочил из шатра.

Три дня пробыла Кабира в его шатре, а потом Едигир куда-то уехал. А вернувшись, уже не нашел ее в ханском городке. Отец, смеясь, что-то ответил, и вечером появилась другая девушка. Все они потом приходили сами, по приказу отца, не смея ослушаться. И Едигира бесила эта покорность, выводила из себя. Он специально мучил их, пинал ногами, заставлял выполнять самое унизительное, но никто из них не сказал и слова, а лишь плакали украдкой, пряча лицо в платок.

Может, потому и не хотел он брать себе жену из числа девушек, для которых его желание было превыше всего. А ведь многие беки зазывали его в свои улусы, намекая на красоту их дочерей.

Нет, ему нравилось гнаться на лыжах за сохатым, в котором не было и намека на покорность судьбе. Зверь сопротивлялся до последнего, норовя поднять человека на большие кустистые рога. Утробно ревел, бил копытом, метался меж охотниками и умирал, гордо подняв к небу голову.

И вечером после охоты Едигир устало лежал на пахучих шкурах и смотрел через отверстие полога, куда уходили, клубясь, тонкие языки дыма, на искрящиеся в зимнем небе звезды и думал, что настоящий мужчина должен жить один, как один живет лесной зверь…

Но когда на берегу реки он нагнал убегающую от преследователей девушку, с закрытым наполовину лицом, и получил от нее удар плеткой, то увидел в ее глазах ту непокорность и страсть, не встреченную до сих пор. Может, потому и полез в реку, погнался за ней, чтоб еще раз увидеть непокорные глаза, их злость, ярость. Впервые в жизни захотелось узнать ее имя и услышать свое, произнесенное чужими губами.

На той стороне практически сразу нашел следы коня Юнус-бая и поехал рядом с ними, вглядываясь в густые кусты тальника, подступающие к самой реке. Вскоре берег начал понижаться, и он выехал к старому руслу Тобола, заросшему осокой с высокими кочками и сплетенными меж собой тальниковыми кустами. Лошадь начала увязать по самые бабки, и он вынужден был спрыгнуть на землю и пошел, аккуратно ступая на кочки, перепрыгивая с одной на другую. Для безопасности подобрал с земли длинный шест и проверял им наиболее топкие места.

Вскоре он услышал гортанный голос беглянки, громко кричавшей на кого-то. Раздвинув кусты, он невольно улыбнулся; конь, на котором она ехала, лежал брюхом на земле, выкинув передние ноги перед собой; а девушка, громко крича, хлестала его тонким прутиком. Но тот лишь стриг ушами и вздрагивал под ударами, не желая вставать. Судя по всему, он не хотел лезть дальше в топь, но девушке было невдомек, что дальше и она может увязнуть вместе с конем.

Услышав его шаги, девушка отскочила в сторону, выставив перед собой руку с небольшим кинжальчиком.

– Не подходи! – закричала она, коверкая слова.

– Нужна ты мне! – отмахнулся Едигир. – Коня вот жалко.

Проваливаясь по колено в тягучую жижу, добрался до повода и дернул несколько раз. Конь жалобно глядел на него, но даже не попытался пошевелиться. Тогда он взял шест, подсунул его под конское брюхо и позвал:

– Ну, давай…

Из кустов тихо заржала кобылка Умара, и конь вырвал задние ноги из трясины, повернув голову на ее голос, потихоньку пополз обратно. Наконец он зацепился передними копытами за твердую почву и тяжело встал, весь заляпанный зеленой тиной, в клочьях ряски, дрожа всем телом и вытянув вперед голову, побрел к кобылке.