Зрелище, открывшееся перед ним, зачаровало даже его. Никогда прежде ханский холм не был столь богато и торжественно украшен, не слышали окрестные леса столь громкой музыки.

На всех башнях городка висели разноцветные флажки и знамена, перекрещенные длинными хвостами бунчуков. Дорога от посольских шатров до его, ханского, была устлана цветастыми восточными коврами, вдоль которых застыли две сотни отборных воинов в блистающих на солнце доспехах. Внизу мягко светились иртышские воды, а небо окаймляли узорчатые белые облака, делая картину законченной и праздничной.

Увидев своего хана, воины выхватили сабли из ножен и отсалютовали ему. Кучум в ответ взмахнул клинком и так застыл, олицетворяя собой власть и победу. Две сотни сабель ударили о стальные щиты враз, одновременно. Оглушительный звон стали о сталь обрушился на послов, вздрогнувших от неожиданности, докатился до темного ельника. Те невольно оглянулись назад, словно и в лесу скрывались воины.

Кучум одобрительно улыбнулся, кинул клинок в ножны и встал неподвижно в ожидании. Застыли и две сотни отборных нукеров его, зверски поблескивая глазами на послов и щеря крепкие белые зубы в усмешке. Львы, не воины!

Послы, сопровождаемые едва заметно прихрамывающим Карача-беком, быстро ступая, пошли навстречу ему, стремясь поскорее пройти меж зверем глядевшими нукерами. Осталось всего шагов пять, когда Карача-бек внезапно остановился и отвесил хану низкий поклон.

– Достопочтенный хан Сибирской земли, владыка среди владык, – подобострастно заговорил визирь, – великий среди великих, сильнейший среди сильнейших, столп веры правоверных всей земли, доблестный воин и храбрейший среди храбрых, дозволь представить тебе послов от владыки ханства Бухарского досточтимого Абдуллы-хана.

Он сделал паузу и отступил назад, передавая слово для приветствия прибывшим послам. Вперед выступил один из них, по возрасту – ровесник Кучума, но более сухой и темный лицом с проницательными глазами царедворца и вкрадчивым мягким голосом.

– Наш великий хан поздравляет тебя с воцарением в Сибири и желает долгих лет и доброго здоровья. Хан Абдулла шлет тебе свою грамоту и приглашает приехать на священную землю Бухары, посетить его и доставить радость. – С этими словами он протянул большую, свернутую в трубку грамоту со свисающей сбоку огромной красной печатью, прикрепленной к самой грамоте золотым шнуром. Но не сделал и шага к нему.

Кучум не двинулся с места. То посол должен был возложить грамоту к его ногам. Но он не сделал этого! Значит, были особые распоряжения от Абдуллы-хана, сына лисицы! И тут он желает унизить его! Унизить… Унизить… Унизить…

Кучум молчал и не двигался. Не двигались и послы, с видимой почтительностью склонив головы. Желваки заходили на лице у Кучума, и он уже повел глазами в сторону охраны, чтобы скрутили наглых послов и бросили в яму. Они преступили все законы, проявив неуважение к хозяину этой земли! Они достойны смерти!

Неожиданно из-за спины послов вынырнул Карача-бек и протянул к ним невесть откуда взявшийся серебряный с позолотой круглый поднос.

«Под халатом, что ли, он его прятал?» – изумился Кучум.

Грамота легла на поднос и торжественно поплыла, несомая визирем к хану.

– Прими, достопочтенный хан, – Карача-бек опять согнулся до земли, протягивая поднос с грамотой.

Кучум легко подхватил тяжелый свиток, сломал печать и передал визирю.

– Читай всем, – сухо проговорил хан, почувствовав испарину на голове и предательски вспотевшие ладони. – «Едва не рухнули все надежды на мир и дружбу с Бухарой. Еще чуть, и случилось бы непоправимое. А каков визирь? Откуда научился всему? Он словно рожден для встреч и приемов. Нашелся». – С благодарностью подумал Кучум.

Ему вспомнились собственные слова: «Словно всю жизнь послов принимал». Так и есть. Равного ему просто нет и будут ли еще.

А Карача-бек громким голосом, легко выбрасывая из себя слова, читал грамоту, обращаясь в первую очередь к Кучуму и всем собравшимся на ханском холме.

Кроме слов дружбы, заботы о его ханском здоровье и приглашения посетить Бухару, ничего важного в послании не содержалось. Наконец чтение закончилось, и визирь все с тем же низким поклоном передал грамоту Кучуму. Он небрежно коснулся ее левой рукой и указал на свой шатер. Подскочил юзбаши Чегулай и, с поклоном приняв поднос с грамотой из рук визиря, понес в шатер. Но церемония еще не была закончена, хотя Кучуму хотелось как можно скорее остаться одному.

Вперед вышел второй посланец бухарского хана. Низкого роста, почти старик, с бородой, касающейся груди.

– Почтенный Темир-ходжа передает дары от нашего хана, – сообщил посол, вручавший грамоту, хлопнул в ладоши, и из-за его спины возник маленький, ростом с ребенка, человечек в халате, волочившемся по земле, неся огромный кувшин. Коротышка, сделав два шага, опустил кувшин на землю. Медный кувшин, судя по всему, был довольно тяжел, его ручка и бока сверкали вправленными в металл большими зелеными каменьями. Человечек поставил кувшин возле ног хана и, низко поклонившись, уселся рядом на земле.

Кучум с удивлением поднял бровь, ожидая объяснений.

– Хан Абдулла посылает тебе благовония для тела, а также своего придворного брадобрея, – пояснил Темир-ходжа, – отныне – он твой. Хан дарит лучшее из его бесценных сокровищ.

Следом за кувшином два дюжих воина поднесли к ханскому шатру кованый сундук и, поставив на землю, откинули крышку. Темир-ходжа запустил руки внутрь и извлек оттуда несколько свертков яркой материи. У Кучума зарябило в глазах от пестроты красок.

– Для твоих жен и наложниц, – пояснил Темир-ходжа.

Подарки следовали один за другим. К ханским ногам опустили высокое седло с серебряными стременами, украшенное голубой бирюзой. Тут же положили конскую сбрую, покрытую круглыми серебряными бляшками, в центре которых были вправлены драгоценные опалы и топазы, а на концах уздечки – бирюза.

– Эти камни помогают воинам одерживать победу, – проговорил Темир-ходжа, – они могут остановить кровь, отвести беду и принести удачу в любви.

Затем на седло лег кинжал с рукоятью из слоновой кости, украшенной кровавыми рубинами. Посол склонился к кинжалу и чуть вытащил из ножен, показывая затейливый узор на лезвии.

– Пусть этот кинжал поможет тебе в борьбе с врагами. Он сам найдет путь к сердцу врага. Тебе надо только шепнуть об этом, – загадочно улыбнулся посол в седую бороду.

И, наконец, по коврам прошествовали четверо воинов, неся на плечах носилки, покрытые сверху яркой материей. Носилки опустили на землю, и у Кучума перехватило дыхание, он догадался, что должно находиться под пологом. А хитрец Темир-ходжа не спешил посвящать его в тайну, сокрытую внутри. Он медлил. Кучуму ничего не оставалось, как равнодушно отвернуться от носилок. Темир-ходжа заговорил тихо и вкрадчиво:

– Достопочтенный хан, позволь преподнести тебе самый драгоценный камень из сокровищницы бухарского правителя. Этот дар должен скрасить твои горести и печали. Он даст тебе радость и отдохновение от забот земных, унесет в заоблачные высоты, омоет твои печали и сделает самым счастливым из всех смертных. – Посол махнул рукой, и воины по его знаку сорвали полог с носилок, открыв их для взоров собравшихся.

У Кучума на миг перехватило дыхание. То, что он увидел, превосходило все его ожидания: на носилках сидела, подобрав под себя ноги и скромно потупив взор, прекрасная светловолосая девушка. Ее волосы цвета спелой ржи, заплетенные в тугую косу, притягивали к себе взгляд любого, а чистое белое лицо с нежным румянцем и легкими, едва заметными веснушками на щеках и на переносье, делали ее еще прекрасней.

Кучум не удержался и сделал несколько шагов к девушке, протянув огрубевшую руку к щеке. Невольница чуть вздрогнула и смущенно подняла глаза. Они еще больше поразили хана. В них была не просто синь безоблачного неба в жаркий полдень и влага незамутненных озер, в них жила неземная тоска и боль. Глаза, как опасный омут на стремнине, звали и тянули к себе.

Рука Кучума застыла на полпути, так и не коснувшись девичьей щеки. А девушка что-то прошептала и, легко подняв правую руку, как бы перечеркнула себя ото лба к груди, а потом от правого плеча к левому, и губы ее беззвучно затрепетали, зашептали незнакомые слова.

– Кто она?

– Она русская, – ответил Темир-ходжа.

– Русская? – невольно переспросил Кучум. Он вспомнил бородатых русских купцов, приходивших с караванами на Бухарские базары, крупных и широких в плечах. Но девушка была столь легка и призрачна, что казалось, налетит порыв ветра и унесет ее, подобно золотистому листу, сорванному с березы, и совсем не походила на них.

Темир-ходжа, пристально наблюдавший за Кучумом, заметил, сколь сильное впечатление произвела на него русская пленница, и остался весьма тем доволен. Подарок, доставленный им, был с секретом: при ханском дворе остался родной брат девушки. Их купили вместе. И теперь жизнь юноши зависела от его сестры. На нее же Темир-ходжа возложил нелегкую задачу: она должна стать глазами и ушами его и через купцов передавать все, что происходит в далекой Сибирской земле.

– Как зовут девушку? – спросил Кучум, чтобы прервать затянувшееся молчание.

– Теперь ты ее господин, тебе и имя давать. Хочешь, назови Ульмасак – неумирающей, а хочешь, Сюльчамал – драгоценной вдвойне, а можешь и Гюльнисой – цветком…

– Как ее звали раньше?

Посол чуть помялся и, огладив левой рукой белую бороду, ответил:

– Аллах ее знает… Я и не спросил. Да какая разница?

– Ясно, – Кучум усмехнулся и, кивнув, направился к шатру, но запнулся обо что-то и чуть не упал, ругнулся, – тьфу, на твою паршивую голову!

Окружающие беззлобно засмеялись над неловкостью хана. Второпях он наступил на сидевшего позади него коротышку-брадобрея, и тот заверещал, что есть силы:

– Такой большой на меня наступил! Раздавил! Ой, больно! Ой, как больно! – и он покатился по земле, громко вопя.

Кучум невольно растерялся, но затем понял, что коротышка разыгрывает его.

– Эй, успокойся, а то всех зверей в лесу распугаешь, – крикнул Кучум, засмеявшись. – Дайте ему сладостей, пусть замолчит.

Услышав про сладости, коротышка сел на землю, оглядел всех насмешливым взглядом и зашепелявил, смешно коверкая слова:

– Какай хитрый Халик! Ой, какай я хитрый! За один пинок уже дают сладости! Какой у меня умный голова! А зад еще умнее. Хочешь проверить? Пни меня по нему, пни! – И коротышка, смешно встав на четвереньки, подставил ему свой зад, закинув на спину полы халата.

Кучум, оказавшийся в неловком положении, глянул на смеющихся послов, на своих воинов, потом на прищуренные глаза Карача-бека, усмехнулся и слегка пнул коротышку ногой под зад.

Раздался громкий крик, и тот, перевернувшись через голову, покатился по земле, кувыркаясь и дрыгая ногами в воздухе. Затем он вскочил, надув щеки и тараща глаза, выпятив свой животик, двинулся на Кучума.

– Что сделал со мной? А! Что сделал?! Так сильно ударил, что задница в живот ушла! Как жить теперь буду?! Дай вина, а то умру! – кричал он.

Кучум дохохотал до слез, махнул рукой, чтобы принесли вина.

– А теперь, прошу отведать наше скромное угощение и принять от нас подарки для достопочтенного Абдуллы-хана.

Все расселись на разостланные меж шатрами толстые попоны к расставленным блюдам с угощениями. Нукеры из сотен сибирского хана обосновались чуть в стороне, и туда же подсели прибывшие воины из посольства. Послы сели напротив Кучума, с левой стороны он посадил Карача-бека, с правой – племянника Мухамед-Кула. Живя после гибели отца в Кашлыке, юноша заметно подрос, над верхней губой уже пробились едва заметные черные волоски, свидетельствующие о том, что через год-другой он станет мужчиной, воином. Он впервые присутствовал на столь важном собрании, как прием послов, и легкий румянец время от времени окрашивал его смуглые щеки, да длинные ресницы чаще обычного вспархивали вверх.

Явился с многочисленными родственниками и Соуз-хан, узнав откуда-то о прибытии бухарских послов. Он был, как всегда, суетен и не сдержан, а после нескольких выпитых пиал вина начал безудержно хвастать:

– Передайте Абдулла-Багадур-хану, что в моих угодьях водятся самые красивые соболя. Старики говорят, что сам Ульгень, покровитель всех соболей, живет в моем улусе…

– Что же ты не привез соболиные шкурки в подарок гостям? – насмешливо спросил его Кучум, нимало не обиженный таким бахвальством.

– Я приехал, чтобы пригласить их в гости, если мой хан позволит.

– О том гостей спрашивай, – не глядя в его сторону, как от надоедливой мухи отмахнулся Кучум.

– Мы с удовольствием заедем к уважаемому…

– Соуз-хану, – подсказал услужливо Карача-бек.

– Соуз-хану, – добавил молодой посол.

– А меня, уважаемый, почему не зовет в гости? – тут же вмешался бегающий меж гостями коротышка-брадобрей.

– Кто ты такой, чтобы приглашать тебя в гости? – небрежно проговорил Соуз-хан, оттопырив нижнюю губу. – Или ты родственник бухарского хана?

– Уважаемый угадал. Так оно и есть. Мой осел вместе с ханскими жеребцами в одной конюшне ночевал и сильно тосковал. На волю вышел да и сдох, не будь плох. Я с него шкуру снял, хану нашему за халат поменял. Так в нем и хожу. Дал бы и тебе надеть, да боюсь живот некуда будет деть.

После этих слов все опять дружно захохотали, а Соуз-хан, решив, что смеются над его слишком большим животом, налился краской, побагровел и, вскочив, схватился за кинжал.

– Ах, ты, недоносок! Смеешь надо мной смеяться! Да я тебя… – И кинулся за коротышкой, отбежавшим от него на несколько шагов.

– Коль догонишь, сладкую лепешку дам, – дразнился тот издали.

– Ой, Халик-Карсак^[4], не шути с ним! – закричал кто-то из воинов. – У него такой большой кинжал! Страшно!

– Бывает, что и петух летает, – отвечал тот, – а от доброго отца родится бешеная овца. У него пузо по коленям стучит, бежать мешает, в пот вгоняет.