– Здоров, Сашенька, здоров… – она кивнула, как будто вспомнила его по прошлым выездам. – Всё у вас работа… всё бегаете…

– А Арсений… сам дверь открывал кому-то? – спросил Гашаков.

– Да кто ж его знает… – вздохнула она. – Никто к нему не ходил. Только почтальонка, да сосед Пашка пару раз бутылку занимал…

Осокин поймал взгляд Гашакова. Никаких новых зацепок.

Он закрыл блокнот.

– Спасибо, – сказал Осокин. – Если что вспомните – скажите.

– Да уж куда мне, милок… память дырявая, как решето… – старушка качнула головой. – Но если вспомню… скажу…

Она снова перекрестилась, глядя на дом Иванова.

– Страшное время, – пробормотала она. – Раньше хоть знали – кто злой, кто добрый… а теперь…

Осокин повернулся к дому. Жара давила, но внутри его мыслей становилось холодно и ровно. Всё услышанное – подходит, но недостаточно. Хлопок. Дымок. Прогоревшая сетка. Чёрная точка на стене. Порошок на столе. Ожог на скатерти.

Он сделал несколько шагов от забора, отошёл чуть в сторону, чтобы посмотреть на дом под другим углом. Слишком тихо для места, где несколько часов назад кто-то умер.

Гашаков подошёл, спросил вполголоса:

– Думаешь, это не случайность?

Осокин не ответил сразу. Он смотрел на прожжённый круг сетки и тёмную точку на стене.

– Думаю, – сказал он, – что здесь что-то запускали. И это что-то – очень маленькое и очень горячее.

– Самоделка?

– Может быть. Может – и нет.

Он снова взглянул на бабу Лушу. Та сидела, словно выжженная этим домом, маленькая фигура в жарком свете.

– Хватит допроса, – тихо сказал он Гашакову. В этот момент к дому подъехала карета скорой помощи. – Пойдём работать дальше.

Они вернулись за калитку. Старушка долго смотрела им вслед, пока они не скрылись за углом дома.

И лишь когда они ушли, она прошептала:

– Господи… чего же вы там нашли…

Кажется, она боялась не меньше, чем сам покойник.

На кухне становилось еще душнее, будто воздух нехотя двигался между стенами. Запах гарью пропитал всё – потолок, мебель, одежду. Даша стояла у узкого стола, включив переносную лампу. Свет ложился овалом на скатерть, где белел рассыпанный порошок.

Она уже надела новые перчатки – первые валялись в мусорном пакете, потемневшие от копоти. Даша была молода, но утро выжгло из её лица всякую живость. Под глазами – тени. На виске прилип завившийся от жары волос.

– Это точно не мука, – сказала она, наклоняясь ближе. В голосе слышалась усталость, но руки двигались уверенно. – И не сахар. Слишком плотные гранулы. Похоже… – она коснулась инструмента, – …на соль, но структура другая. Кристаллы крупнее. Странная вещь, – пробормотала она. – Похоже на смесь. Но с чем – не скажу. Нужно в лабораторию.

На лице Даши читалось недоумение. Она пыталась собирать картину, но та рассыпалась у неё в мыслях, как этот же порошок.

– Сердце… возраст… – она выдохнула, будто обдумывая вслух. – Но здесь что-то не так. Слишком много… непонятного.

Медик прислонился к столу. Мужчина крупный, с серыми волосами, почти седыми. Он бросил взгляд на Осокина и шепнул, чтобы не мешать Даше:

– Смерть наступила мгновенно. Почти без промежутка. Сердце просто… остановилось. – Он сделал паузу. – Чаще всего так бывает от мощного спазма. Или от сильного страха. Иногда – от шока.

– Следы токсинов? – шепотом спросил Осокин.

– Ничего. Кожа чистая. Ссадин нет. Ни ран. Ни синяков. Никаких внешних воздействий. Но выражение лица… – доктор чуть повернул голову в сторону тела. – Такое бывает, когда человек видит… что-то, чего не должен увидеть.

Последняя фраза прозвучала особенно тяжело.

Осокин молчал. Внутри всё было ровно, как натянутый трос. Он снова посмотрел на порошок. На ожог на скатерти. На кружку, разбившуюся так, будто её вырвали из руки.

Свет переносной лампы дрожал.

Он сделал шаг влево, чтобы посмотреть на стену – ту, что была прямо за столом. Сначала казалось, что на штукатурке просто след копоти. Но под другим углом проступила форма – круглая, диаметром с монету. В центре – небольшая впадина, едва заметная. Вокруг – неравномерное вздутие, будто что-то ударило, но не пробило.

Он подошёл ближе. Коснулся поверхности пальцем – осторожно, будто проверял температуру. Стена была слегка шершавая. Гранулы под пальцем перекатывались. Он поднёс руку ближе к глазам – на коже блестели мелкие крупинки.

«Соль!» – мелькнула в голове догадка.

Но не обычная – кристаллы были неровные, словно обожжённые.

Даша заметила это и тихо сказала:

– Похоже на прожог.

– Прожог от чего? – спросил Гашаков, подходя к ним.

Он стоял с фотоаппаратом, лениво прокручивая колёсико. Лицо его было мрачным – явный признак того, что дело быстро становилось страннее, чем он ожидал.

– Не знаю, – ответил Осокин. – Но что-то ударило сюда. И ударило достаточно сильно, чтобы прожечь сетку. – Он кивнул в сторону окна.

Гашаков подошёл к окну, согнулся, потрогал край сетки – тот рассыпался под пальцами.

– Это не искра. И не сигарета. – Он показал на остатки материала. – Слишком горячо. Слишком быстро.

– Точно стреляли, – тихо сказала Даша.

Осокин посмотрел на неё. Она задумалась, будто сама испугалась своего предположения.

Осокин снова осмотрел кухню. Следы босых ног, идущие от мойки к столу. Потёки от воды. Разбитая кружка. Порошок. Небольшой ожог. Открытое насквозь окно.

И почти идеальная тишина вокруг смерти.

– Если это был выстрел, – нарушил тишину доктор, – он бы оставил следы – порох, металл, пластик…

– Оставил, – перебил Осокин. – Просто очень маленькие.

Он посмотрел на свои пальцы. Кристаллы соли блестели, как металлическая пыль. Но форма говорила об обратном – это не металл. И не смола.

– А отпечаток… – Даша подошла ближе, вдохнула. – Он очень ровный. Словно выстрел пришёлся точно сюда.

– Оружие? – Гашаков поднял бровь.

– Не уверен, – сказал Осокин. – Ни гильз, ни пробоин. Слишком слабый удар. Но достаточно сильный, чтобы испугать до смерти.

Он обвёл комнату взглядом. Тишина давила. Даже радио на подоконнике перестало шипеть.

– Это не обычный случай, – сказал он. – И не бытовуха.

Даша кивнула, будто облегчённо – она и сама понимала, что старик не мог умереть просто так.

– Я заберу образцы, – сказала она. – Соль, кристаллы со стенки, частицы с прожога. Завтра отправлю в лабораторию. Может, что-то найдут.

– Найдут, – тихо сказал Осокин. – Если знать, что искать.

Он сделал последний взгляд на стену. След был идеальным, почти круглым. Как от удара маленькой пули – но пули не существовало.

Порошок на столе – не порошок.

Ожог – не ожог.

Страх – настоящий.

Гашаков щёлкнул затвором камеры. Фото вспыхивали в темноте кухни, будто молнии внутри маленького мира смерти.

– Всё? – спросил он.

– Нет, – сказал Осокин. – Это только начало, – кивнул доктору, чтобы забирали тело.

Капитан вышел на крыльцо, вдохнул горячий воздух. Но ощущение было такое, будто внутри дома осталась часть холода – того самого, что остаётся после чьего-то внезапного ухода.

Эта смерть была чересчур тихой, чтобы быть простой. И слишком чистой, чтобы быть случайной.

Жара поднималась от земли ровным, вязким потоком. Воздух был смесью пыли, разогретого железа и прелой травы, лежащей в тени возле забора.

Он спустился на две ступени, прислонился ладонями к облупленным деревянным перилам. Под пальцами – шероховатость, следы старой краски, давно потрескавшейся. Где-то справа, за огородом, дернулась сорока и каркнула, нарушив тишину. Чужой крик давал понять – природа не хотела вмешиваться в происходящее.

Гашаков, вышедший следом за Осокин, стоял метрах в десяти, разговаривал с дежурными. Его голос растворялся в шуме, и можно было уловить только отдельные фразы, обрывки:

– …пройтись ещё раз… …в сарае пусто… …соседей опросили…

Но каждая фраза тонула в каком-то невидимом колодце.

Осокин посмотрел на небо. Лениво плыли большие выцветшие облака. Не было ветра. Они двигались по инерции, не желая менять форму. Небо обещало жару – ту, от которой воздух становится неподвижным, а мысли – вялыми.

Он опустил взгляд на дом Иванова. Небольшая постройка, ничем не выделяющаяся среди десятков похожих. Занавески на окнах, ведро под водостоком, забытый шланг, заросшие травой дорожки. Всё это могло принадлежать любому пенсионеру – тихому, одинокому, ведущему своё неторопливое хозяйство.

И только тишина вокруг была неправильной. Неприродной.

Дом словно замолчал навсегда.

Осокин достал из внутреннего кармана блокнот. Страницы чуть отсырели – пальцы прилипали. Он медленно написал:

«Дом Иванова. След на стене – возможный выстрел. Белый налёт. Причина смерти не установлена.»

Он поставил точку. Точка получилась резкой, как удар.

Закрыл блокнот, провёл большим пальцем по корешку. Выдохнул. Воздух обжёг лёгкие.

На мгновение он прикрыл глаза.

Перед мысленным взором всплыла ночная дорога. Фары. Таксист, трогающийся после короткой паузы. Сообщение от дежурного. Тот самый момент, когда в груди что-то кольнуло – ощущение, знакомое до боли: всё повторяется. Ничего не меняется. Новая должность, новые документы, а круг остаётся тем же.

Повышение? Только очередная ступень в той же пустоте.

Он открыл глаза и посмотрел снова на дом. Крышу. Окно с прожжённой сеткой. Открытую дверь. Это было первое дело после повышения, но в ощущениях – никакой новизны. Всё шло своим чередом, как будто кто-то невидимый толкнул хронологию обратно в прежнюю точку.

Смерть. Странность. Тишина. Жара.

Он спустился с крыльца, чувствуя, как гравий под ногами перекатывается и царапает подошвы. Остановился у ворот. Дежурный что-то обсуждали с Гашаковым. А Осокину хотелось только одного – чтобы эта жара ушла хоть на минуту.

Он провёл рукой по лицу, стирая пот.

– Едем? – спросил Гашаков, подходя ближе.

– Да, – ответил Осокин.

Никаких эмоций. Никаких вопросов. Всё ещё впереди. Всё ещё придётся разбираться – шаг за шагом.

Он посмотрел на дом в последний раз.

Обычный дом. Обычная жизнь.

И смерть, которая совсем не выглядела обычной.

Осокин развернулся, пошёл к машине. Тяжёлая тишина тянулась за ним, как хвост. Он сел на переднее сиденье, закрыв дверь без лишнего хлопка, и на секунду задержал взгляд на зеркале.

Его отражение смотрело холодно, устало, будто давно знало – ночь, повышение, туман в голове, сон в такси – всё это просто промежуток перед очередным кругом работы. Круг всегда один и тот же.

Он нажал на кнопку ремня и коротко сказал:

– Поехали.

Машина тронулась, оставляя позади дом, жару и покойника.