Глава 3. Первый круг: «Ничего не слышали, не видели»

Комната с телом была оцеплена, вызван судебный врач с фельдшером – чинная, тягучая машина следствия начала свою работу. Громов же, оставив околоточного наблюдать за процедурой, вышел на лестничную площадку. Ему нужны были не вещдоки, а живые голоса. Вернее, тишина, которую они производили, и трещины в этой тишине.

Он начал методично, с самой близкой точки – квартиры напротив, номер восемь. Ему открыла молодая женщина в простом, но опрятном темном платье, с безупречно гладкой прической. Горничная, как сразу определил Громов, но не из робких. В глазах – настороженность, смешанная с любопытством.

– Я Матрена, служу у господ Орловых, – отчеканила она, не пуская за порог. – Барыня нездорова, барин на службе.

– Вчера вечером, примерно с девяти до полуночи, вы были в квартире? Слышали ли что-либо от соседей? Шум, разговоры, стук?

Девушка покачала головой, взгляд ее скользнул мимо Громова в сторону зияющей двери номер девять.

– Ничего особенного не слышала. Работала в кухне, потом в комнатах. Дом тихий. Господин Прокофьев человек тихий был. Разве что… – она слегка закусила губу.

– Что «разве что»?

– Да так… Не вчера, а вообще. Иногда он как будто разговаривал сам с собой. Вполголоса. Или читал вслух. Через стену слышно неясно. А вчера… вчера была просто тишина. Необычная тишина. Будто и квартира пустая.

«Необычная тишина», – мысленно повторил Громов. Уже второй раз он слышит эту характеристику.

Следующей была квартира номер семь, через одну от покойного. Здесь обитала, как ранее сообщила Анна Петровна, вдова статского советника Лидия Павловна Чижевская. Ему открыла сама хозяйка – пожилая, худая дама в чепце и кружевной шали, с лицом, напоминающим высохшую грушу. В ее крохотной, загроможденной фарфором и вышивками гостиной пахло камфарой и старыми книгами.

– Ужас, ужас какой! – начала она, не дожидаясь вопросов, суетливо поправляя шаль. – Под одной кровлей с мертвецом! Я всегда чувствовала, что с ним что-то не так. Холостой мужчина, замкнутый… К себе принимал… кого попало!

– Вы видели его гостей? – мягко вклинился Громов.

– Не вглядываюсь я в чужие дела! – всплеснула она руками, но глаза ее заблестели азартом сплетницы. – Но шаги слышала. Тяжелые, мужские. И не раз. А вчера… – она понизила голос до конспиративного шепота, – вчера вечером я точно слышала, как у него кто-то был. Часов в десять. Я у окна сидела, шторку приоткрыла – смотрю, кто по двору идет. И слышу – у Прокофьева голоса. Не крик, нет. Разговор.

– Можете разобрать слова?

– О, нет, что вы! Стена толстая. Но тон… тон был взволнованный. Не ссорились, нет. Но и не мирно беседовали. Как будто… один другому что-то доказывал. А потом все стихло. Я так и думала – гость ушел. А он, оказывается… – она снова всплеснула руками, и в ее жесте было больше театральности, чем истинного ужаса.

– А шагов уходящих вы не слышали?

Лидия Павловна на мгновение задумалась, ее взгляд стал отсутствующим.

– Знаете, нет. Не припоминаю. Но я потом отошла от окна, чай пила. Могла и пропустить.

Громов поблагодарил ее и вышел, оставив даму в предвкушении новых подробностей, которые она уже, несомненно, собиралась сообщить следующей соседке. Ее показания были ценны. Они подтверждали визит гостя и «взволнованный» тон, но не больше.

На втором этаже, прямо под квартирой Прокофьева, жил отставной капитан Ардальон Борисович Круглов. Он открыл дверь сам – грузный, с багровым лицом и седыми, щеткой торчащими усами, в расстегнутом мундирном сюртуке без эполет.

– Что за безобразие? – прогремел он, еще не зная, кто перед ним. – С утра топот, говор… О покойнике? Знать не знаю, ведать не ведаю. Жил себе тихо, не буянил.

– Не слышали ли вы вчера вечером сверху чего-либо необычного? Стука, например? – спросил Громов, представляясь.

Капитан нахмурился, отчего его брови съехались в одну сплошную седую полосу.

– Стук? – переспросил он. – Какой стук? А.… – его лицо просветлело. – Да, стук был. Точнее, не стук, а удар. Один. Глухой. Как будто что-то тяжелое упало. Или… – он замялся, – или как молотком ударили. Но не по гвоздю, нет. По чему-то мягкому. Мешку с мукой, что ли. Часов в одиннадцать, не раньше.

Это было ново. Очень ново. Удар. Молотком? По мягкому. Мысль о том, куда мог быть направлен удар молотка в заколоченной комнате, заставила Громова внутренне содрогнуться.

– И все? Больше ничего?

– А что еще? После того удара – тишина мертвая. Я даже подумал: неужели уснул наконец этот книжный червь? Все равно что над тобой склеп. – Капитан вдруг посмотрел на Громова внимательнее. – Скажите, а он… как? Сам ли себя?

– Рано делать выводы, – уклончиво ответил Громов. – А что вы можете сказать о других соседях? О господине Волкове с четвертого этажа, например?

Лицо капитана стало непроницаемым.

– Волков? Чиновник какой-то. Молчун. Сталкивались на лестнице – кивнет и мимо. Исчез, говорите? Ну, значит, уехал. Дела. – Но в его глазах промелькнуло что-то, что говорило: он знает больше. И не хочет говорить.

Поднявшись на четвертый этаж, Громов убедился в исчезновении чиновника Волкова лично. Дверь квартиры номер двенадцать была заперта. На стук не отозвался никто. Опросив соседей – пожилую пару учителей и молодого человека, представившегося журналистом, – Громов получил одинаковые, будто отрепетированные ответы: «Мало общались», «Своеобразный человек», «Вчера не видели», «Ушел рано утром – не знаем».

Журналист, тщедушный юноша в пенсне, волнуясь, добавил:

– Он… он как-то странно на лестнице вчера вечером выглядел. Я возвращался около одиннадцати, встретил его. Он спускался, но не с четвертого, а.… как будто с третьего этажа. Был бледный, в пальто нараспашку, хотя в подъезде не холодно. Я поздоровался, он будто сквозь меня посмотрел, не ответил. И быстро вышел на улицу.

«Одиннадцать вечера. После удара, который слышал капитан. И, возможно, после смерти Прокофьева», – мысленно отметил Громов. Волков становился ключевой фигурой. Но где он?

Завершил свой первый круг Громов на первом этаже, в квартире дворника Никифора, расположенной у черного хода. Это была не комната, а скорее клетушка, пропахшая кожей, махоркой и щелоком. Никифор, сняв свой армяк, теперь казался меньше, сутулее.

– Ну что, всех опросил? – спросил он с горькой усмешкой, наливая Громову чай из жестяного чайника. – И все, как один, ни зги не видели, ни звука не слышали?

– Почти так, – подтвердил Громов, принимая стакан. – Ты, как человек, который в доме все видит и слышит, что скажешь?

Никифор тяжело вздохнул, уставившись в запотевшее окно, за которым моросил все тот же дождь.

– Скажу, что дом – он как живой. И умеет хранить секреты. Все здесь что-то прячут. Господин Прокофьев – свои бумаги и, видно, страхи, коли окна досками забивал. Вдова Чижевская – сплетни да злость на весь белый свет. Капитан – свою злобу на то, что жизнь прошла мимо. Волков… Волков прятал что-то тяжелое. По глазам видно было – ноша.

– А что прячешь ты, Никифор? – спокойно спросил Громов.

Дворник встретил его взгляд, и в его глазах мелькнула вспышка – то ли испуга, то ли уважения.

– Я, ваше благородие, прячу одно. Вчера вечером, часов в девять, я чинил фонарь у парадной. Видел, как к Прокофьеву поднимался не Волков. Женщина. В плаще с капюшоном, лицо не разглядеть. И была она недолго. Полчаса, не больше. А потом ушла. Быстро. И.… – он замялся.

– И?

– И через час, может, полтора, я выходил во двор мусор выносить. Видел, как из черного хода, со стороны квартиры Волкова, вышел уже он сам. Волков. Не женщина. И шел он не как обычно. Крался. Будто боялся, что его тень выдаст.

Громов отпил горячего чая. Картина начинала обретать чудовищные, еще неясные контуры. Две встречи у Прокофьева? Сначала таинственная женщина, потом – возможно, Волков? Или женщина ушла, а Прокофьев уже был мертв, когда пришел Волков?

Он встал, положив на стол монету за чай.

– Молоток, которым забиты окна, – хозяйский?

Никифор мотнул головой.

– Нету у Прокофьева молотка. Я бы знал. Инструмент весь у меня, в сарае. И мой молоток на месте.

Значит, молоток принес кто-то извне. Или он был в квартире, но не принадлежал покойному.

Выйдя из каморки дворника, Громов снова очутился в полумраке подъезда. Первый круг был завершен. И он принес не ясность, а густой, тягучий туман из полуправд, укоров и умолчаний. «Ничего не слышали, не видели» – эта фраза оказалась не констатацией факта, а формой сговора. Сговора молчания, которым весь дом пытался огородиться от случившегося ужаса.

Но в этом молчании уже прозвучали трещины: глухой удар, услышанный капитаном; бледный, бегущий Волков; таинственная женщина в капюшоне. И главное – ощущение, что за множеством закрытых дверей кто-то очень внимательно прислушивается к шагам сыщика, затаив дыхание.

Громов посмотрел наверх, в сумрак лестничного пролета. Где-то там была заколоченная комната. И где-то здесь, за тонкими стенами, бродил убийца. Он это чувствовал кожей. Расследование только начиналось, но дом уже сопротивлялся, сжимая свои тайны все крепче. И чтобы их раскрыть, нужно было не просто задавать вопросы. Нужно было заставить стены заговорить.

Глава 4. Портсигар с чужим вензелем

Тело Прокофьева увезли в покойницкую для подробного вскрытия. В опустевшей квартире остались только призраки его последних часов да Громов с околоточным. Сыскной надзиратель приказал вынести из комнаты всю найденную посуду, включая хрустальную стопку с камина и граненый стакан из раковины, для химического анализа. Но прежде, чем покинуть это место, он решил провести еще один, более тщательный осмотр, на сей раз не как места преступления, а как места жизни человека.

Он начал с письменного стола. Чернила уже высохли, оставив на паркете зловещее, похожее на кляксу пятно. Бумаги Громов приказал сложить в папку, но просматривал каждую. Счета из магазинов, расписка от какого-то М.Ф. Шубина на двадцать пять рублей, черновики статей по экономике для «Биржевых ведомостей», письмо от сестры из Рязани с семейными новостями. Все сухо, деловито, без намека на тайны. Ни дневников, ни интимной переписки.

Потом он перешел к книжным шкафам. Книги были расставлены по темам и алфавиту: экономика, история, немного беллетристики – Гончаров, Тургенев. Но на одной полке, почти на уровне глаз, порядок нарушался. Между томами Соловьева «История России» и Спасовича «О праве литературной собственности» зиял просвет. Громов провел пальцем по полке. Пыли почти не было. Книгу вынули недавно.

– Ищите книгу, – бросил он околоточному, – которая стояла здесь. Не на месте, а именно здесь.

Сам же он опустился на колени, заглядывая под шкаф. И в полумраке, у самой стены, что-то блеснуло. Металл. Он протянул руку, вытащил предмет.

Это был портсигар. Неброский, стальной, без позолоты, но добротной работы. На крышке, чуть потертая от времени, но четкая, была выгравирована монограмма: «А.К.». Не «С.П.», как у покойного Семена Прокофьева. Чужие инициалы.

Громов щелкнул застежкой. Внутри лежало три папиросы фабрики «Лаферм», аккуратно подстриженные, и одна – самокрутка, уже смятая, будто ее вынули, а потом положили обратно. В углу, на бархатной подкладке, застряла крошечная, полуистлевшая бумажка – обрывок газетной страницы с датой: «…ября 188…». Месяц и последняя цифра года были оторваны.

Он закрыл портсигар, зажал его в кулаке. Чужой. Оставленный, оброненный или… спрятанный? Под шкафом, в пыли. Кто-то мог его выронить во время разговора или суматохи. А мог – намеренно закатить туда, чтобы скрыть улику. Но зачем оставлять вещь с собственными инициалами? Если только это была не собственная вещь.

«А.К.» Ардальон Круглов? Отставной капитан с нижнего этажа. Вспомнилось его багровое, недовольное лицо. Возможно. Но слишком очевидно.

– Надзиратель! – околоточный стоял у стола, держа в руках толстый том в темно-зеленом переплете. – Кажется, нашел. Лежала не на полке, а на стуле, под стопкой газет.

Громов взял книгу. Без типографского титула. Самодельный переплет. На корешке – ничего. Он открыл ее. Страницы были исписаны тем же аккуратным, узнаваемым почерком Прокофьева. Но это не были черновики статей. Это был дневник. Или, скорее, рабочий журнал. Даты, суммы, инициалы. Громов пробежал глазами по странице.

«18 сент. Получено от А.К. – 150 р. под расписку. Обещанный процент – 5 в месяц. Риск велик, но нужда заставляет».

«25 сент. Встреча с М.Ф.Ш. в кофейне Демута. Дела плохи. Просит отсрочки. Нельзя, сам на волоске».

«2 окт. Видел ее сегодня у Аничкова моста. Прошла, не глядя. Сердце сжалось. Но долг есть долг. Нельзя смешивать…»

«7 окт. Квартира начинает давить. Кажется, за мной следят. Нужно закончить с Ш., выйти из дела. А.К. нервничает, требует возврата. Грозит…»

Последняя запись была датирована вчерашним числом, 9 октября, и состояла всего из двух строк, написанных уже менее ровно:

«Вечером должна прийти. Все объясню. Надеюсь, поймет. Иначе… Иначе конец. Страшно не за себя. За нее».

Громов закрыл дневник. Перед ним вырисовывалась уже не бытовая драма, а нечто более мрачное и прагматичное. Деньги. Долги. Проценты. Прокофьев давал в долг под проценты? Или сам был должен? «А.К.» – вероятный кредитор или заемщик. И «она» – та самая женщина, которая «должна прийти». Та, которую видел дворник. Та, о «ложи» которой кричала записка в мертвой руке.

Он положил портсигар и дневник в свой портфель рядом с клочком бумаги «…НИЦА ЛГ…». Три части одной головоломки, которая пока не складывалась.

– Осмотрели спальню? – спросил он околоточного.

– Так точно. Ничего особенного. Белье, одежда, в комоде – вот только это, в нижнем ящике, под сорочками.

Околоточный протянул небольшую шкатулку из карельской березы. Она была не заперта. Внутри лежали не драгоценности, а письма. Несколько конвертов, адресованных почерком женщины. И одна фотографическая карточка.

Громов вынул карточку. Визитный портрет. Молодая женщина лет двадцати пяти, с умным, печальным лицом и темными, собранными в строгую прическу волосами. Она смотрела в объектив с выражением сдержанной грусти. На обороте, тем же женским почерком: «На память Семену Валерьяновичу. Всегда Ваша, М.»

Он открыл одно из писем. Оно было датировано прошлой весной.

«…Ваши заверения столь же сладки, сколь и лживы. Я больше не могу верить на слово. Отец в отчаянии, долги растут, а Вы говорите о каких-то будущих процентах. Пришлите хоть часть того, что обещали. Иначе мне придется принять предложение г-на К., о чем Вы знаете и что, уверена, принесет нам всем лишь горе…»

Господин К. Снова эти инициалы. Ардальон Круглов? Предложение… Жениха? Долги отца… А Прокофьев, выходит, был не просто кредитором, а человеком, связанным с этой женщиной эмоционально. «Всегда Ваша, М.» Чувства, деньги, отчаяние. Готовый состав для трагедии.

Внезапно с лестницы донесся шум – суетливые шаги, приглушенные голоса. Громов вышел на площадку. На лестнице стояла Анна Петровна, а перед ней – незнакомый мужчина лет сорока, в дорожном плаще, с испуганным и растерянным лицом. Он держал в руках небольшой саквояж.

– Господин надзиратель! – бросилась к нему хозяйка. – Вот он! Вернулся! Господин Волков!

Громов оценивающе посмотрел на вернувшегося. Чиновник Волков был невысок, худощав, с бегающим взглядом и нервно подергивающейся щекой. Он выглядел не как человек, сбежавший от правосудия, а как загнанный зверь, вернувшийся в свою нору, потому что бежать больше некуда.

– Где вы были, господин Волков? – спросил Громов нейтрально.

– Я.… я уезжал. По делам. Срочным, – залепетал чиновник, не поднимая глаз. – Узнал о.… о случившемся… и вернулся.

– Вашу квартиру мы пока не вскрывали. Но вам придется ответить на несколько вопросов. Вы знакомы были с покойным Прокофьевым?

Волков побледнел еще больше, если это было возможно.

– Шапочное… Знакомство… На лестнице…

– Вчера вечером, около одиннадцати, вас видели спускающимся с третьего этажа. Вы навещали господина Прокофьева?

Капли пота выступили на лбу Волкова.

– Нет! То есть да… Заходил… Одну минуту. Взять книгу, которую он обещал дать. Но он… он был уже странным. Сказал, что нездоров, попросил уйти. Я и ушел.

– И больше ничего не видели? Не слышали?

– Ничего! Клянусь! – голос Волкова сорвался на визгливую ноту. – Я просто взял книгу и вышел!

Громов молчал, глядя на него. Ложь была написана на его лице крупными, дрожащими буквами. Книга… В свете найденного дневника это звучало особенно подозрительно.

– Какую именно книгу? – мягко спросил Громов.

Волков замер. Его глаза метнулись в сторону, будто ища ответ на стене.

– По… по земельным законам… – выдавил он наконец.

– И где же она теперь, эта книга?

– Я.… я оставил ее в конторе. Да. В конторе.

Громов кивнул, делая вид, что поверил.

– Хорошо. Пока что свободны, господин Волков. Но покидать город не следует. Вам еще предстоит дать официальные показания.

Чиновник, не веря своему счастью, кивнул как марионетка и почти побежал к своей двери на четвертом этаже, торопливо отпирая ее.

– Почему вы его отпустили? – шепотом спросила Анна Петровна.

– Потому что испуганный воробей, которого выпустили из клетки, рано или поздно полетит к своему гнезду, – так же тихо ответил Громов. – Или к тому, кто его напугал.

Он спустился вниз, во двор. Дождь почти прекратился, небо было затянуто сплошным серым пологом. В руке у него, в кармане пальто, лежал тяжелый, холодный портсигар с чужим вензелем. «А.К.»

Теперь у него было направление. Нужно было узнать, кто такая «М.» с фотографии. Выяснить, что за деньги связывали Прокофьева и «А.К.». И понять, как в эту историю вплетается бледный, лгущий чиновник Волков и таинственная женщина в капюшоне.

Дом на Литейной приоткрыл одну тайну – финансовую, грязноватую, пахнущую отчаянием и долгами. Но за ней, Громов был уверен, скрывалась другая. Более жестокая. И более личная. И портсигар в его кармане был первым твердым ключом в этом лабиринте лжи.