Глава 4. В кабинете градоначальника

Мариинский дворец встречал посетителей мрамором и холодом.

Громов бывал здесь и раньше, но каждый раз чувствовал себя неловко в этих бесконечных коридорах, где эхо шагов терялось под высокими лестницами, а лакеи в ливреях смотрели сквозь человека, будто он пустое место. Сегодня к этому добавилось ещё и ощущение, что ведут его не на доклад, а на эшафот.

Полковник Верещагин шагал рядом, тяжело дыша и поминутно вытирая платком лысину, хотя в дворцовых покоях было прохладно.

– Ты, главное, молчи, – наставлял он Громова вполголоса. – Градоначальник любит, когда с ним соглашаются. Если спросят – отвечай кратко. Если не спросят – не открывай рта. Понял?

– Понял, – кивнул Громов, хотя про себя думал, что именно так и проигрываются дела – молчанием и соглашательством.

Приёмная градоначальника поражала воображение. Зеркала в золочёных рамах, тяжёлые портьеры из малинового бархата, стол секретаря красного дерева, а на столе – стопки газет. «Петербургский листок» лежал сверху, и заголовок про душителя был виден даже с порога.

Секретарь, сухой человек с бакенбардами, окинул их взглядом, полным превосходства, и процедил сквозь зубы:

– Их высокопревосходительство ожидают. Прошу.

Дверь открылась, и они вошли.

Генерал-губернатор, он же градоначальник Санкт-Петербурга, восседал за огромным столом, заваленным бумагами. Это был грузный мужчина лет шестидесяти, с бакенбардами, как у императора Александра, и тяжёлым взглядом из-под насупленных бровей. Мундир сидел на нём туго, пуговицы блестели, но лицо было землистого цвета – не то не выспался, не то зол на весь свет.

Рядом с ним стоял ещё один человек. Жандармский подполковник, судя по мундиру. Молодой, подтянутый, с гладко выбритым лицом и холодными, как у щуки, глазами. Он смотрел на вошедших с выражением вежливого презрения, которое жандармы всегда испытывают к сыскной полиции.

– Садитесь, – буркнул градоначальник, не поднимая головы.

Он дочитывал какую-то бумагу, водил пальцем по строчкам, шевелил губами. Громов с Верещагиным переглянулись и сели на стулья напротив стола. Жандарм остался стоять, демонстративно не пользуясь приглашением.

Наконец градоначальник отложил бумагу, снял очки и уставился на Верещагина.

– Читали, полковник?

Он ткнул пальцем в груду газет на краю стола.

– Так точно, ваше высокопревосходительство, – отчеканил Верещагин, привставая.

– Сидите. – Градоначальник поморщился. – Что за балаган вы устроили? Третьи сутки весь город только и говорит, что об этом… душителе. Извозчики, купцы, дамы в гостиных – все знают больше, чем полиция! Вчера на заседании Комитета министров меня спросили: «А безопасно ли ходить по улицам столицы?» Меня! Градоначальника! Спросили об этом министры его императорского величества!

Он повысил голос, и последние слова прозвучали почти криком.

– Виноват, ваше высокопревосходительство, – начал Верещагин, но градоначальник его оборвал:

– Виноват, виноват… Я не на исповеди. Мне нужно дело. Где убийца?

Громов молчал, глядя в пол. Жандармский подполковник едва заметно усмехнулся.

– Докладывайте, – приказал градоначальник, откидываясь в кресле. – Коротко и по существу. Что знаете? Кого подозреваете? Когда возьмёте?

Верещагин бросил взгляд на Громова. Тот понял: теперь его очередь.

Он встал, одёрнул сюртук и начал говорить, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

– Ваше высокопревосходительство, на данный момент имеется два трупа. Первый – присяжный поверенный Рябинин, обнаружен утром третьего дня на набережной Екатерининского канала. Второй – коллежский асессор Трубецкой, найден сегодня на рассвете в Юсуповском саду. Оба задушены голыми руками. Оба – люди с положением, без криминального прошлого. Ограбления не было. Свидетелей нет. Мотив неясен.

Градоначальник слушал, барабаня пальцами по столу.

– Это я и из газет знаю, – перебил он. – Что нового? Зацепки есть?

– Есть одна странность, – продолжил Громов. – Убийца… поправляет одежду жертв. Расправляет сюртук, укладывает руки. Как будто не просто убивает, а.… заботится.

– Заботится? – переспросил градоначальник с иронией. – Душитель, который заботится? Вы, батенька, романов, видать, начитались.

– Я докладываю то, что видел своими глазами, ваше высокопревосходительство.

Жандармский подполковник вдруг подал голос. Голос у него был скрипучий, неприятный:

– Позвольте, ваше высокопревосходительство. То, что господин надзиратель называет «заботой», может быть частью ритуала. Такое встречается у душевнобольных преступников. В Европе были случаи…

– Я не в Европе, – оборвал градоначальник. – Я в Петербурге. И мне плевать, что там было в Европе. Мне нужно, чтобы в моём городе люди не боялись выходить из дома.

Он помолчал, потом заговорил тише, но от этого ещё внушительнее:

– Я пригласил сюда подполковника фон Клейста из жандармского управления. Потому что, господа хорошие, у меня нет уверенности, что вы справитесь.

Верещагин побагровел.

– Ваше высокопревосходительство, мы делаем всё возможное…

– Возможное? – взвился градоначальник. – А мне нужно невозможное! Мне нужен результат! Сегодня утром, когда нашли этого… Трубецкого, у садовой решётки собралась толпа человек в двести. Они кричали: «Душитель! Душитель!» Женщины падали в обморок. Дети плакали. Городовые еле разогнали. Вы понимаете, что это значит? Это значит, что город на грани паники!

Он встал из-за стола, прошёлся по кабинету. Все молчали.

– Хорошо. – Градоначальник остановился у окна, спиной к ним. – Я даю вам неделю. Ровно семь дней. Если за это время убийца не будет пойман, дело передаётся в жандармское управление. – Он обернулся и посмотрел на фон Клейста. – Подполковник, вы готовы принять дело?

– Всегда готов, ваше высокопревосходительство, – щёлкнул каблуками жандарм.

– Тогда ждите. – Градоначальник снова повернулся к Верещагину и Громову. – А вы идите. И помните: неделя. Семь дней. Ни днём больше.

В коридоре Верещагин схватил Громова за локоть так, что тот поморщился.

– Слышал? Неделя, – прошипел он. – Семь дней. А у нас ничего. Ни мотива, ни подозреваемых, ни одной зацепки!

– Есть кое-что, – тихо сказал Громов.

Верещагин остановился.

– Что?

– Не здесь. Пойдёмте.

Они вышли из дворца, сели в пролётку. Извозчик тронул лошадей, и колёса застучали по булыжной мостовой. Верещагин нетерпеливо теребил усы.

– Ну? Говори!

Громов достал из кармана записную книжку Рябинина, первую жертву. Раскрыл на заложенной странице.

– Я вчера вечером ещё раз просмотрел. Обратите внимание: здесь, на последних страницах, есть повторяющиеся инициалы. «К.К.», «К.К.», и снова «К.К.» Рядом – вопросительные знаки. А вот здесь, – он перевернул страницу, – адрес. Лештуков переулок, дом 7. Без имени, только адрес.

– И что?

– Я послал Бахтина по этому адресу. Он выяснил: там живёт отставной надворный советник по фамилии Ковалевский. Камергер? Нет. Но человек с связями. И знаете, что ещё? Он был присяжным заседателем на процессе пять лет назад. Дело купца Золотова.

Верещагин наморщил лоб, вспоминая.

– Золотов? Это который… отравитель?

– Которого оправдали за отсутствием улик, – поправил Громов. – Дело было громкое. Все знали, что он виновен, но доказать не смогли. Адвокатом у него был…

– Рябинин, – закончил Верещагин. – Чёрт.

– Да. Рябинин защищал Золотова. А Трубецкой, вторая жертва, был секретарём суда на том же процессе.

Верещагин присвистнул. Пролётка тряслась по мостовой, ветер бил в лицо, но оба не замечали холода.

– Думаешь, это месть? – спросил полковник. – Родственники Золотова? Сам Золотов? Он же, кажется, умер в прошлом году.

– Умер. Но у него был сын. Совсем молодой тогда, лет семнадцать. После смерти отца уехал за границу, лечился от нервной болезни. А недавно, говорят, вернулся.

Верещагин посмотрел на Громова с уважением.

– Молодец. Сам додумался?

– Нет, не сам. – Громов помялся. – Мне вчера письмо принесли. Без подписи. Всего одно слово: «Золотов».

– Кто?

– Не знаю. Но тот, кто написал, знает больше нас. И, возможно, наблюдает за расследованием.

Пролётка въехала на мост. Внизу текла Нева, серая, холодная, неприветливая. Громов смотрел на воду и думал о том, что у них есть ниточка. Очень тонкая, почти невидимая. Но если потянуть, можно распутать весь клубок.

Или оборвать.

– Семь дней, – повторил Верещагин. – Уложимся?

Громов не ответил. Он вспомнил лицо жандармского подполковника, его холодные рыбьи глаза и едва заметную усмешку. Фон Клейст уже мысленно примерял на себя лавры победителя душителя.

– Надо уложиться, – сказал Громов наконец. – Иначе следующей жертвой станет правда.

Глава 5. Второй

Юсуповский сад встречал рассвет пустотой и тишиной.

Громов примчался через полчаса после звонка, когда первые лучи солнца только начинали пробиваться сквозь туманную дымку, окрашивая верхушки деревьев в бледно-розовый цвет. Сад был оцеплен, городовые стояли у каждого входа, но любопытные всё равно собирались за решёткой, как мухи на мёд.

Бахтин ждал его у ворот, бледный, с трясущимися руками.

– Алексей Николаевич, там такое… Я первым приехал, как услышал. Думал, ошибка, может, утопленник или пьяный замёрз. А это…

– Показывай, – оборвал его Громов.

Они пошли по главной аллее. Осенние листья шуршали под ногами, где-то каркала ворона, и от этого звука становилось ещё тоскливее. Громов заметил, что садовые скамейки пусты, а на одной из них, прямо напротив пруда, лежало что-то тёмное.

Человек.

Он сидел, вернее, полулежал на скамейке, откинувшись на спинку. Одна рука покоилась на груди, вторая свешивалась вниз, почти касаясь земли. Ноги были вытянуты, носки смотрели врозь. Со стороны можно было подумать, что человек просто уснул, утомившись долгой прогулкой.

Если бы не глаза.

Глаза были открыты и смотрели прямо на приближающегося Громова. В них застыло то же выражение, что и у адвоката Рябинина: не ужас, не боль, а удивление. Последнее, запредельное удивление человека, который встретил смерть там, где совсем её не ждал.

Громов подошёл ближе, присел на корточки. Шея. Те же следы, те же багровые пятна, те же отпечатки пальцев, сдавивших горло с чудовищной силой. Только теперь, при дневном свете, они были видны ещё отчётливее.

– Кто? – спросил Громов, не оборачиваясь.

– Коллежский асессор Трубецкой, Пётр Петрович, – доложил Бахтин, заглядывая в записную книжку. – Служил в судебном ведомстве, секретарём. Шестьдесят два года. Жил неподалёку, на Садовой. Вдовец, взрослые дети, прислуга.

– Документы?

– При нём. Бумажник, часы, портсигар, сорок три рубля деньгами. Всё цело.

Громов кивнул. Та же картина. Ничего не тронуто. Не грабёж.

Он поднялся, отошёл на пару шагов, осмотрел скамейку. Чисто. Ни крови, ни следов борьбы, ни клочка одежды. Только сухие листья, которые ветер намел под ножки скамьи, и они лежали нетронутыми.

– Когда умер? – спросил он у подоспевшего доктора Рейнгардта. Старик сегодня был ещё мрачнее обычного.

– Часов шесть-семь назад. Примерно между тремя и четырьмя утра. – Рейнгардт указал на труп. – Видите? Никаких следов насилия, кроме шеи. Ни синяков, ни ссадин. Даже шляпа, – он кивнул на котелок, лежащий рядом на скамейке, – снята и положена аккуратно.

– Снята? – переспросил Громов.

– Да. Если бы она упала, когда он падал, она бы валялась под скамейкой или в стороне. А она лежит ровно, рядом с правой рукой. Как будто… как будто он сам её снял и положил. Или тот, кто его убил.

Громов представил себе эту картину: ночь, пустой сад, человек на скамейке. Кто-то подходит сзади, кладёт руку на горло, сжимает. Через минуту всё кончено. И потом этот кто-то аккуратно поправляет одежду, снимает шляпу, укладывает её рядом. И уходит.

Зачем?

– Свидетели? – спросил он у Бахтина.

– Никого. Сторож сада – старик, глухой почти, спал в своей будке. Проснулся уже на рассвете, пошёл обход делать, наткнулся. Сразу побежал в полицейский участок.

– Городовые патрулировали?

– Так точно. Но ночью здесь темно, аллеи пустые. Если убийца знал, когда обход, мог подгадать.

Громов закурил, хотя доктор поморщился от дыма. Папироса дрожала в пальцах, и он никак не мог понять, от холода или от злости.

Первое тело он ещё мог списать на случайность. Месть, ссора, несчастная любовь – мало ли что бывает. Но второе…

Второе означало только одно. Серия.

Где-то в этом городе ходит человек, который убивает других людей голыми руками. Убивает хладнокровно, расчётливо, не оставляя следов. Убивает тех, у кого есть положение, деньги, связи. И уходит, как тень.

– Послушайте, Карл Карлович, – обратился он к доктору. – Вы сказали, душили сзади. Но как подойти сзади к человеку, который сидит на скамейке? Он бы обернулся, увидел.

Рейнгардт покачал головой:

– Не обязательно. Если человек знал того, кто подошёл. Или ждал его. Или просто смотрел в другую сторону. А может быть, – доктор замялся, – он был в забытьи. Или под воздействием чего-то.

– Алкоголь? Наркотики?

– Пока не знаю. Вскрытие покажет. Но внешне – нет. Одежда сухая, лицо чистое, не бледное, не синюшное. Просто… уснул и не проснулся.

Громов подошёл к телу ещё раз. Вгляделся в лицо. Трубецкой был немолод, но выглядел крепко. Седые бакенбарды, правильные черты, плотно сжатые губы. Человек, привыкший повелевать, а не подчиняться. И такой человек позволил подойти к себе со спины?

– Что у него с руками? – вдруг спросил Громов.

– А что? – не понял Бахтин.

– Посмотрите. Ногти чистые, без крови, без кожи. Никаких следов борьбы. Он даже не пытался защищаться. Вообще не пытался.

– Может, не успел? – предположил Бахтин.

– Может, – согласился Громов, но в голосе его не было уверенности.

Он отошёл к пруду, встал спиной к скамейке, закурил новую папиросу. Вода в пруду была тёмная, неподвижная, в ней отражалось серое небо. Где-то на той стороне сада уже собирались зеваки, городовые их отгоняли, но толпа росла.

Слух о втором убийстве разнесётся по городу быстрее, чем ветер. Газетчики будут в восторге. Ещё бы – серийный убийца, душитель, орудует прямо в центре столицы!

Громов представил себе завтрашние заголовки и поморщился.

– Алексей Николаевич! – окликнул его Бахтин. – Тут ещё вот что…

Громов обернулся. Помощник держал в руках небольшой предмет, завёрнутый в носовой платок.

– Что там?

– Под скамейкой нашли. Совсем маленькое, в листьях завалилось. Если бы не солнце, блеснуло бы, так и не заметили.

Громов подошёл, взял платок, развернул. На ладони лежала запонка. Серебряная, с тёмным камнем – похоже, агат. Старинная работа, явно дорогая. На обратной стороне – гравировка. Две буквы: «А.З.»

– Не Трубецкого? – спросил он.

– Нет. У Трубецкого на манжетах золотые запонки, с вензелем. И обе на месте.

Громов сжал запонку в кулаке. Улика. Первая настоящая улика.

– Сад обыскать, – приказал он. – Каждый сантиметр. Эту запонку могли обронить час назад, могли неделю. Но если она принадлежит убийце…

Он не договорил. Бахтин кивнул и побежал отдавать распоряжения.

Громов ещё раз посмотрел на скамейку, на мёртвого Трубецкого, на тёмную воду пруда. Мысли его лихорадочно работали. Рябинин – адвокат. Трубецкой – судейский чиновник. Оба связаны с правосудием. Оба убиты с интервалом в два дня. Оба – без грабежа, без борьбы, с какой-то пугающей аккуратностью.

Совпадение?

Нет. Теперь это точно серия.

Он спрятал запонку в карман и пошёл прочь от пруда, на ходу отдавая распоряжения. Надо было ехать к вдове Рябинина, к сослуживцам Трубецкого, рыться в старых судебных архивах. Работы было – непочатый край.