Глава 1. Туман над каналом

Городовой Михеев мёрз.

Он мёрз всегда, даже в июльский полдень, а уж в начале октября, когда сырость проедала до костей, а форменная шинель казалась сшитой из промокательной бумаги, – и подавно. Сейчас он переминался с ноги на ногу у чугунной ограды набережной, то и дело поднося ко рту озябшие пальцы, чтобы отогреть их дыханием.

Туман стелился над каналом густой, молочный, почти осязаемый. Он поднимался от воды тяжёлыми клубами, смешивался с дымом из печных труб и заползал в горло, заставляя Михеева кашлять в кулак. Огни газовых фонарей по ту сторону моста горели тускло, размыто, будто светили сквозь матовое стекло.

– Чёртова сырость, – пробормотал городовой, пряча подбородок в воротник. – Хоть бы уж зима скорей, что ли…

Он повернулся, чтобы сделать очередной круг по своему участку, и замер.

Сначала ему показалось, что это куча тряпья, которую какой-то пьяница бросил прямо на гранитные ступени, ведущие к воде. Потом он разглядел тёмное пальто. Потом – руку, неестественно вывернутую и бледную, как те камни, на которых она лежала.

Михеев сглотнул. Сердце забилось где-то в горле.

– Эй! – окликнул он, хотя сам не знал зачем. – Эй, любезный! Не положено!

Тело не шелохнулось.

Городовой подошёл ближе, и туман словно расступился, нехотя открывая картину. На нижней ступени, почти у самой воды, лежал мужчина. Лет сорока, в приличном сюртуке, но без шляпы. Волосы его намокли и прилипли ко лбу. Глаза были широко открыты и смотрели прямо на Михеева, но не видели ничего. Абсолютно ничего.

Михеев перекрестился дрожащей рукой. Он нёс службу десять лет, видал всякого: пьяные драки, кражи, даже самоубийц из воды доставали. Но тут было что-то другое.

Шея мужчины… на ней, на бледной коже под кадыком, явственно проступали тёмные, багровые пятна. Следы пальцев. Чьих-то сильных пальцев, сдавивших горло так, что, казалось, и сейчас ещё можно разглядеть форму ногтей.

– Господи Иисусе… – выдохнул Михеев и, забыв про холод и сырость, бросился бежать к будке, где висел полицейский телефон.

Алексей Громов не любил утро.

Не то чтобы он был сова или страдал бессонницей – просто каждое новое утро напоминало ему, что он снова один. Что чайник нужно греть для себя, что на столе только вчерашний калач, и что никто не спросит, который час и когда он вернётся.

Зеркало в прихожей отразило высокого мужчину лет тридцати пяти с усталыми серыми глазами и тёмными кругами под ними. Громов провёл ладонью по небритой щеке, поморщился, но бриться не стал. Успеется.

Телефонный звонок грянул, когда он застёгивал сюртук.

– Слушаю.

– Ваше благородие, это из участка, – голос в трубке был взволнованным, сбивчивым. – Городовой Михеев тело нашёл. На набережной, у канала. Докладывает – странное. Душегубство, похоже.

Громов вздохнул. Душегубство. Обычно это значило пьяная драка в трактире или разбой где-нибудь на окраинах.

– Еду.

Карета, которую он нанял за свой счёт (казённые экипажи вечно были заняты), долго петляла по мокрым мостовым. Извозчик поминутно чертыхался – лошадь скользила по булыжнику, покрытому тонкой коркой льда.

Туман к утру немного рассеялся, но всё ещё висел клочьями над каналами, делая Петербург похожим на декорацию к дурному сну. Громов смотрел в окно и думал о вчерашнем разносе у градоначальника. Тот был недоволен ростом числа краж и требовал «решительных мер». Решительных мер… Смешно. Легко требовать, сидя в тёплом кабинете с видом на Неву.

У набережной уже толпился народ. Дворники, пара зевак, городовые, оттесняющие любопытных. Громов расплатился с извозчиком и пошёл к ступеням.

– Господин надзиратель! – Михеев вытянулся во фрунт, хотя зубы его выбивали дробь. – Я тут… сам увидел. Лежит, значится…

– Вижу, – оборвал его Громов.

Он спустился на две ступени вниз, стараясь не поскользнуться на влажном камне, и присел на корточки рядом с телом. От мужчины пахло сыростью и чем-то ещё, сладковатым, неуловимым. Одежда была мокрой только снизу, там, где касалась воды, – похоже, он пролежал здесь не больше нескольких часов.

Громов осторожно приподнял голову убитого, стараясь не менять её положения.

Пальцы. Следы пальцев на шее. Чёткие, ясные, будто отпечатанные на воске. Душили голыми руками. Сзади. С большой силой.

– Кто-нибудь трогал? – спросил он, не оборачиваясь.

– Никак нет, – отозвался Михеев. – Я только глянул и сразу за вами.

– Документы?

– В кармане нашли. Бумажник при нём, часы золотые. Даже кольцо на пальце.

Громов нахмурился. Грабежом не пахло. Тогда что? Ссора? Месть? Но здесь, в этом тихом месте, где даже днём мало кто ходит?

Он взял бумажник, раскрыл заскорузлыми от холода пальцами. Визитная карточка, отпечатанная хорошим шрифтом: Сергей Ильич Рябинин, присяжный поверенный, Знаменская улица, дом 14.

Присяжный поверенный. Адвокат. Человек с положением, деньгами, связями. Задушен, как собака, на ступенях у воды.

Громов поднялся, чувствуя, как затекла спина. Посмотрел на набережную, на редких прохожих, на туман, который снова начинал сгущаться.

– Оцепите район, – сказал он устало. – Опрос всех, кто тут ходил с вечера. Дворников, сторожей, извозчиков. Кого найдёте.

– Слушаюсь, – козырнул Михеев, но в голосе его не было уверенности. Кого опрашивать в этом тумане? Кто вообще что-то видел в такую ночь?

Громов ещё раз взглянул на мёртвого адвоката. Тот смотрел в небо широко открытыми глазами, и на лице его застыло выражение не ужаса даже, а какого-то последнего, запредельного удивления.

Будто он знал того, кто его убил.

– Чёрт, – тихо сказал Громов, доставая портсигар.

Пальцы его тоже мёрзли. Но он закурил, глядя, как дым смешивается с туманом над каналом. Он ещё не знал, что этот рядовой, в общем-то, вызов станет началом долгой, страшной охоты. Что имя «Петербургский душитель» уже завтра появится в газетах. И что этот мёртвый адвокат – только первый.

Первый в длинном списке, который ещё предстоит написать кровью.

Где-то далеко, в тумане, прогудел пароход. Город просыпался, не зная, что уже никогда не будет прежним.

Глава 2. Невидимка

Следователь по особо важным делам приехал только к полудню, когда туман почти рассеялся и солнце, бледное и холодное, как глаза утопленника, равнодушно осветило место преступления.

Громов стоял в стороне, прислонившись к чугунной ограде, и курил уже третью папиросу подряд. Городовые оцепили набережную, но зевак всё равно набралось – человек двадцать. Торговки с корзинами, мальчишки-газетчики, праздный господин в котелке, который делал вид, что смотрит на воду, а сам косился на ступени.

Господин в котелке Громову не понравился сразу. Что-то было в его позе, в том, как он стоял слишком прямо, как будто позировал для фотографии. Но когда Громов шагнул в его сторону, тот смешался с толпой и исчез за углом. Мало ли. Всякий глазеет на убийство, это не преступление.

– Алексей Николаевич! – позвали с лестницы.

Громов бросил окурок под ноги, придавил каблуком и спустился обратно к воде.

Судебный медик, старый доктор Рейнгардт с седыми баками, кряхтя разгибал спину над телом. Рядом суетился фотограф из сыскной полиции, устанавливая свой громоздкий аппарат на треноге. Вспышка магния полыхнула раз, другой, третий, выхватывая из серого дня мёртвое лицо и неестественно вывернутую руку.

– Ну что, Карл Карлович? – спросил Громов, подходя ближе.

Рейнгардт снял очки, протёр их платком и надел обратно. Глаза у него были усталые, насмотревшиеся.

– Смерть от асфиксии, – сказал он с лёгким немецким акцентом. – Задушен голыми руками. Сзади. Нападавший сильнее жертвы, гораздо сильнее. Видите? – он пальцем, не касаясь кожи, обвёл багровые отметины. – Пальцы левой руки здесь, большой палец справа. Душил левой, значит, либо левша, либо держал правой за плечо.

Громов присмотрелся. Следы и впрямь были чёткими, почти анатомическими.

– Мог сопротивляться?

– Нет. И не пытался. Понимаете? – Рейнгардт наклонил голову убитого, показывая затылок. – Ссадин нет. Он не падал, его не били. Просто взяли за горло и сжали. Как будто… как будто он стоял и ждал. Или не боялся того, кто подошёл сзади.

Громов нахмурился. Присяжный поверенный, идущий ночью по набережной. Один. Без охраны, без извозчика. Кому он так доверял, что позволил подойти вплотную со спины?

– Время?

– Часов восемь-девять назад. Где-то между двумя и четырьмя утра. Будет точнее, когда вскрою.

– Вскрывайте сегодня же, – приказал Громов. – Мне нужно знать всё. Что ел, что пил, чем болел, не принимал ли лекарств. Всё.

Рейнгардт кивнул и отошёл, давая место понятым.

Их было двое: дворник с того дома, что напротив, низенький мужичок в фартуке, и какой-то мещанин, проходивший мимо и угодивший под руку городового. Мещанин трясся мелкой дрожью, то ли от холода, то ли от страха, и старался не смотреть на труп. Дворник, напротив, смотрел пристально, с каким-то мрачным любопытством.

– Звали как? – спросил Громов, достав блокнот.

– Дворник я, при доме купца Елисеева, – ответил тот, не сводя глаз с мёртвого адвоката. – Матвеем кличут. Тридцать лет тут служу, всякого видел. А такого… – Он покачал головой и перекрестился.

– Что именно видели?

– Да ничего я не видел, ваше благородие. С вечера подмёл, в будку ушёл, спал. Утром городовой закричал – я и вышел. А только…

– Что только?

Дворник помялся, но всё же сказал:

– Странный он. Гляньте, как лежит. Будто не падал вовсе.

Громов обернулся к телу. Мещанин тем временем вдруг заговорил, голос его срывался на фальцет:

– Господин следователь, отпустите Христа ради! Жена ждёт, дети малые! Я ничего не знаю, не видел, не слышал! Шёл по своим делам, а тут вон оно…

Громов поморщился.

– Молчите, когда не спрашивают. Подпишете протокол и пойдёте.

Но дворник Матвей был прав. Что-то в позе убитого не давало покоя. Громов обошёл тело кругом, присел, посмотрел со стороны.

Рябинин лежал на левом боку, слегка согнув ноги в коленях. Одна рука была под туловищем, вторая – вытянута вдоль тела, пальцы расслаблены. Голова чуть повёрнута. Не было той судороги, той агонии, которая всегда остаётся, когда человек борется за жизнь.

– Он умер сразу, – сказал подошедший Рейнгардт, словно прочитав мысли. – Сознание отключилось через несколько секунд. Сердце билось дольше, но тело не двигалось. Его просто положили.

– Положили? – переспросил Громов. – Как ребёнка в кроватку?

– Как куклу, – тихо сказал доктор. – Аккуратно. Видите, сюртук расправлен? Полы не подвернуты, пуговицы застёгнуты. Убийца поправил одежду. Зачем?

Громов присмотрелся. Действительно. При падении сюртук обязательно задрался бы, запачкался. А тут – чисто, опрятно. Человек просто лёг отдохнуть и умер. Если бы не синие пятна на шее.

– Это не драка, – сказал Громов вслух. – Не разбой. Это…

Он не договорил. Слово «ритуал» вертелось на языке, но он не хотел его произносить. Ритуалы – это для попов, для сектантов, для сумасшедших. А тут убит присяжный поверенный, человек из хорошего общества. Не может быть.

Может.

Городовой Михеев, всё ещё бледный, поднёс на ладони какие-то предметы.

– Ваше благородие, вот что в карманах нашли. Бумажник, двадцать три рубля сорок копеек, часы «Павел Буре» с цепочкой, портсигар серебряный, платок носовой, ключи, записная книжка.

Громов взял книжку. Небольшая, в кожаном переплёте, с золотым обрезом. Пролистал. Записи о встречах, имена, адреса, цифры. Ничего явно подозрительного. Но почерк был нервный, с нажимом, буквы прыгали. Будто человек, писавший это, постоянно куда-то спешил или чего-то боялся.

– Бумажник даже не открывали, – заметил Михеев. – Деньги на месте. Золото на месте. Не грабёж, выходит.

– Выходит, – согласился Громов.

Он поднялся, чувствуя, как затекла спина. Колено, старое ещё, с того дела в порту, заныло от сырости. Он отошёл в сторону, достал новую папиросу, но закурить не успел.

Из-за оцепления донёсся шум, женский крик, потом сдавленные рыдания. Громов обернулся.

К набережной, расталкивая городовых, пробивалась женщина в тёмном платье, с накинутым на голову платком. Лицо её было белым как мел. Она рвалась вперёд, к ступеням, к телу, и кричала одно и то же:

– Серёжа! Серёженька! Пустите! Это муж мой! Это муж!

Громов кивнул Михееву, и городовые расступились, пропуская женщину. Она спустилась, поскользнулась на ступени, упала на колени прямо в холодную воду, но не почувствовала. Руки её затряслись над лицом убитого, коснулись щеки, отпрянули, коснулись снова.

– Серёжа… – шептала она, и в этом шёпоте было столько боли, что даже городовые отвернулись.

Громов стоял и смотрел. Он видел, много горя: матери над убитыми сыновьями, жёны над пьяницами-мужьями, дети над нищими родителями. Но это было другое. Эта женщина смотрела на мёртвого мужа не с ужасом даже, а с тем самым тихим, безысходным ужасом, который бывает только у тех, кто остался один.

И в глазах её, когда она на миг подняла их на Громова, было не требование правосудия, не мольба о помощи. Был вопрос. Тот же самый, который мучил сейчас и самого сыщика.

Кто? Зачем? Почему?

Громов стиснул зубы, раздавил недокуренную папиросу пальцами и пошёл прочь, к карете. В голове его уже выстраивался план: допрос вдовы, опрос сослуживцев, проверка всех, кто значился в записной книжке. Работы было – на неделю вперёд.

Он не знал тогда, что через два дня найдут второе тело. И что к тому моменту, как он начнёт распутывать этот клубок, у него не будет ни одной улики, кроме этих страшных следов на шее и странной, почти любовной аккуратности, с которой убийца укладывал свои жертвы.

Невидимка улыбался где-то в туманной мгле и ждал следующего хода.