2.

Телефон на зарядку я так и не поставила.

Пришла к этой мысли уже после первого бокала, когда, вернув себе какой-то намёк на собранность под действием водки с клюквенным соком, отошла в туалет.

Мигающая тусклая лампа в помещении на три кабинки, два умывальника и одно большое зеркало, ловко скрывала экономию администрации заведения на услугах уборщицы. Но не достаточно ловко, чтобы изрисованность стен маркерами и измазанность их одному Богу известно чем, осталась совсем незаметной.

Даже не пыталась вникать в надписи и прочие рисунки на стенах, оставляя их лишь только каким-то белым шумом окружающей, фоновой действительности. По-прежнему, чем меньше было вещей, на которые я обращала внимание, тем было легче.

Сейчас стоило обратить внимание на собственное, так называемое, лицо.

Чуточку менее ловко мигающая тусклая лампа скрывала беспорядок на лице. Который, по-хорошему, должно было ликвидировать.

Может быть, зря отшила того типа, что поделился со мной у входа сигаретой. Хотя всё в его внешности, начиная от неестественно ярких глаз и заканчивая буквально всем его видом, вызывало во мне то ли страх, то ли отвращение; чем дольше я находилась в сотрясаемых басами стенах клуба, тем меньше хотелось эти стены покидать одной.

К счастью, жуткий тип был не единственным здесь, кто мог бы составить мне компанию на остаток вечера.

Который только начинался.

Надо перестать себя жалеть, и пойти тусить.

А если тусить — то с подобающим лицом.

Не с тем, что было сейчас натянуто поверх моего черепа и скрыто на треть за растрёпанной чёлкой.

Разложила перед собой на ободок раковины умывальника под зеркалом инструментарий, подобно подпольному хирургу перед не менее подпольной операцией. Смывать с себя макияж и краситься заново при таком свете оказалось далеко не самой простой задачей. Усугублялась ситуация ещё и тем, что, пока я шла, рыдая, по городу в неизвестном мне самой направлении, смяла одну из линз, которая сейчас чертовски неприятно давила на веко изнутри.

Заметила это только сейчас.

Странно, что не раньше.

Как давно она слетела со зрачка?

Может, по этой причине вид того типа, который поделился со мной куревом, нагнал на меня жути, на самом-то деле?

Отточенными до автоматизма за последние месяцы, когда, убеждённая наконец Толиком в том, что очки мне не идут, перешла на другой вид оптики, движениями пальцев избавила себя от контактных линз.

Внимательно рассмотрела себя со всех сторон.

Предзаключительным штрихом накрасила губы яркой помадой.

Чёрт возьми, когда я делала это в последний раз?

Казалось, уже забыла, как это делается. Хотя зачем-то и продолжала носить помаду в косметичке.

Заключительным штрихом — достала из сумочки футляр с очками, мысленно не переставая себя нахваливать за то, что продолжала носить вещи, которыми либо пользовалась редко в последнее время, либо не пользовалась вовсе.

Большие стёкла в тонкой металлической оправе, как будто бы, идеально замаскировали не слишком аккуратный мейк.

Покрутила в разные стороны головой, не отводя взгляд от отражения в мигающем свете. Он создавал искажения, которые одновременно пугали и завораживали. Однако, в конце концов, долго зацикливаться на шоу местного освещения не стала. Кивнула себе, убедившись в том, что раскрас и выражение лица стали достаточно боевыми.

Толик, чёрт возьми, был не прав.

Очки мне очень идут.

Поправила чёлку, которой больше не нужно было прятать за собой постбрейкапный кошмар.

Сама не заметила, как вынула из сумочки, в хаос которой уже был аккуратно упакован мой косметический инструментарий, пачку контактных линз.

Только для того, чтобы выбросить их.

Серая продолговатая коробка улетела в урну до того, как я успела обдумать импульс и решить для себя, насколько он хорош и правилен.

Вернулась в зал, когда там уже доигрывала, кажется, очередная за вечер песня группы Оффспринг.

Вернулась на чудом не занятый никем табурет возле массивной дубовой столешницы барной стойки, где, символом моего присутствия, стоял потный, пустой бокал из-под коктейля. Который, не изучая меню, попросила ранее бармена налить мне «на свой вкус».

Его вкус оказался очень похожим на вкус «Космополитена».

Когда на кромке второго по счёту бокала остался узор из отпечатков помады, подумала, что хочу, наверное, танцевать. Боль и лёгкость в ногах слились в одно ощущение, которое не было полностью понятным. Понятным оставалось лишь то, что чего-то мне сейчас очень сильно не хватает.

Танцев.

Это точно.

Завтра утром об этом пожалею.

Прежде, чем ринуться, очертя голову, на танцпол, вспомнила о сумочке. О том, что, вообще-то, я в равной степени не хочу оставлять её здесь и танцевать вместе с ней.

— Если поднимешься танцевать на бар, текила за счёт заведения.

Голос бармена, тихий, но каким-то странным образом чётко различимый на фоне окружающего шума, стал ответом на мои внутренние терзания. Он словно прочитал мысли, которые заставляли меня разрываться между баром и танцполом, сливая их в одно.

Это был не тот ответ, который я хотела услышать, но тот ответ, который был мне нужен.

Он лишил меня мук одного выбора и поставил перед другим.

Насколько сильно я хочу отпустить контроль сегодня?

Так и не ответила себе на этот вопрос. Поднялась на столешницу, оставляя сумочку на табурете, на котором только что нерешительно ёрзала.

Вместо ответа голову посетила мысль о том, что если буду танцевать на столешнице, нужно снять обувь. Кроссовки, ещё более уставшие и потрёпанные, чем моё лицо один коктейль назад, были не тем, чем хотелось блистать перед лицами отдыхающих у барной стойки людей.

Ловко избавила себя от обуви, оставив её где-то под табуретом.

Как только пальцы второй моей ноги вжалась в дубовую поверхность, тяжёлая, тягучая и заунывная мелодия сменилась песней, которую знала от первой до последней ноты. Если у меня и оставались какие-то тени сомнения в том, нужно ли мне танцевать пьяной на барной стойке, сейчас они полностью исчезли в переливающемся всеми цветами радуги свете прожекторов. Песню, под которую я появилась на импровизированной сцене, словно, включил сам бармен, задавая самый правильный музыкальный мотив. Не только для тех, кому суждено было сейчас увидеть пьяное шоу в моём исполнении, но и для меня лично.

Это была та самая песня Деф Лэппард, под которую раньше очень много танцевала не самые невинные танцы, но только для одного зрителя.

От широкой улыбки начало сводить щёки.

Бармен выполнил своё обещание.

Бармен не жалел текилы.

Очень скоро он начал лить её прямо из бутылки каждый раз, когда я к нему наклонялась — а наклонялась я к нему всё чаще и чаще.

С каждым новым таким наклоном тревога и фрустрация пропадали, и их место в голове, ставшей уже такой же лёгкой, как и ноги, занимала эйфория. Бармен, казалось, читал даже не мои мысли — читал моё состояние. И делал всё от него зависящее, чтобы это состояние стало ровнее.

Лучше?

Более подходящим ситуации?

Не таким невыносимо-отвратительным, по крайней мере.

В какой-то момент мне стало не важно, что там творится с сумочкой, что осталась сторожить своё место возле стойки. Да и с кроссовками — тоже.

Вместо этого начала ловить взгляды.

Кажется, улыбаться и подмигивать в ответ.

В какой-то момент едва не потеряла очки, дужки оправы которых чуть не слетели с моих ушей.

Поймала их.

Наверное, ловко.

Было сложно отдавать себе отчёт в том, что на самом деле происходит вокруг меня. Стали по-настоящему важны только лёгкость, в которой хотелось раствориться также сильно, как немногим ранее — в пледе, какао и объятиях большой плюшевой акулы.

В какой-то момент обходить в танце хаос стаканов и личных вещей на дубовой столешнице стало чем-то таким же простым и естественным, как дыхание.

Если до этого я едва не пнула пиво на какого-то бедолагу, то сейчас даже почти не смотрела под ноги.

Тело двигалось само.

Двигалось как надо.

Две песни спустя поняла, что на мне уже нет футболки, и я не помню, как так случилось. А текила, пить которую становилось уже тяжело, стекала по шее и ключицам куда-то по коже, не пропитывая собой ткань.

Дышать стало ещё легче.

Думать, впрочем — сложнее. Я даже бросила попытки.

Оно и к лучшему.

Гораздо легче стало, ловко маневрируя под прицелом преисполненных одобрения, опьянения и похоти взглядов откуда-то снизу, между стаканами, бокалами, рюмками и руками, наклониться к одному из гостей «Счастливой Семёрки». Отодвинув чуть-чуть в сторону от его лица руку с бокалом словно светившейся голубым неоном жидкости, поцеловать его.

Едва не свалившись при этом ему на колени со столешницы.

Водка с клюквой, текила, коктейль моего соучастника, помада и, кажется, слёзы, делали поцелуй на вкус очень ироничным.

Появились секунды на то, чтобы подумать, чего я сейчас хочу.

Может быть, стоило вернуть себе контроль.

Хотя бы чуть-чуть.

Стоило перестать мешать бухать несчастному, который стал, сам того навряд ли желая, одним из центральных действующих лиц моей личной драмы.

Когда мне наконец надоело его целовать, я простояла ещё какое-то время над душой этого лица, вжимая пальцы в край столешницы где-то между протиравшими её от наверняка не раз разлитой тут за сегодня выпивки коленками.

Долго стоять так было не слишком приятно.

Калейдоскоп событий сменял одно на другое настолько быстро, что все они, как будто бы, сливались в одно. Когда нашла футболку, сумочку и обувь, жертва поцелуя уже угощала меня новым коктейлем.

Не стала спрашивать его имя.

Не дай Бог, он окажется тоже Толиком.

Он тоже не стал спрашивать моё. Что даже стало чуть-чуть обидно в какой-то момент, но обида очень быстро была утоплена в новой порции выпивки, которой теперь меня угощал мой новый безымянный друг.

Наверное, нам не стоило знать имена друг друга.

Он что-то говорил мне. Не слишком много и информативно, как мне казалось в моменте. Также не слишком много и информативно отвечала ему я, пока мысли прыгали от очередного удивления тому, как много моё тело может содержать в себе слёз к тому, что кожа где-то под футболкой стала омерзительно липкой.

Где текила и пот смыли с меня жалкие остатки персиковых духов, с которыми ещё не успели справиться сигареты и холодный ветер сентябрьской ночи.

А мне, в свою очередь, не стоило больше беспокоиться о том, что вообще-то мой телефон разряжен, и я не смогу вызвать себе такси домой. Ведь очень скоро мой собеседник предложил мне поехать куда-нибудь, где не так громко и людно.

Не стала думать дважды.

Когда мы ждали такси на улице, мой собеседник продолжал что-то говорить.

Меня это не устраивало.

Не способная, да и не желающая поддерживать наш диалог, едва ли не падая на дрожащих, подкашивающихся ногах в его объятия, заставила его молчать единственным казавшимся в моменте приемлемым способом сделать это.

Таксист всю дорогу проявлял чудеса выдержки, сохраняя внимание на дороге, пока на заднем сидении его машины мы с новым знакомым продолжили закреплять делом случившееся со мной несколько часов назад расставание.

О чём, наверное, я буду жалеть.

Когда-нибудь потом.

Когда поцелуи на заднем сидении такси с человеком, имени которого не знаю, перестанут быть такой необходимой терапией.