Армейские товарищи предложили, не мудрствуя, переформировать эту толпу в штурмовую часть сухопутных войск, наподобие наших ШИСБр. Но тут уперлась уже наша «инквизиция», курировавшая политическую сторону дела. Окончательно было решено считать батальон чем-то вроде элитной (для Китайской народной армии) учебки, из которой мы будем привлекать массовку-подтанцовку, когда в ней возникнет нужда. Восемь учебных рот, и еще расширяемся, скоро придется повышать статус до полка! Однако же, когда начнется – то хорошо обученного расходного материала потребуется много!

Что, эти «студеры» рядом тоже ваши? И пустые пока. Ну вот, старший лейтенант Стругацкий, прямо с поезда включаемся в работу. Я тебе «рабский рынок» обещал показать – сейчас увидишь, что это такое.

Документ 4. Текущее положение в КПК и личность Мао Цзе-дуна. Из доклада на имя И. В. Сталина – под грифом ОГВ, «Рассвет». С пометками, сделанными Вождем самолично.

Коммунистическая партия Китая формировалась в предельно разложившейся стране, что с самого начала обусловило ее сложности в плане идеологии и социального состава ее членов. Ввиду неразвитости промышленного производства, доля рабочих от всего населения в Китае была в несколько раз ниже, чем даже в Турции и Румынии – соответственно, основу кадров КПК составили представители неграмотного китайского крестьянства и очень своеобразной китайской интеллигенции.

(Пометка на полях: – Других кадров в Китае не было!)

Следует отметить, что китайская интеллигенция качественно отличается от интеллигенции европейских стран, США и царской России. Если для европейцев нормой является рациональное познание, то китайское образование, существующее в рамках конфуцианской традиции, создало интеллигенцию, занимающуюся изучением трудов классических средневековых философов, писателей и историков Китая, причем в строго очерченных рамках.

Полного аналога этого в Европе нет и не было – примерный аналог средневековые европейские теологи, активно использовавшие в своих работах логические или псевдологические доказательства в рамках схоластики, но даже такое сравнение не отражает коренного различия между европейскими и китайскими интеллигентами. Если для европейцев норма самостоятельное мышление, пусть и ошибочное, то у китайцев оно категорически запрещено, а все дискуссии сводятся к максимально точному соответствию канону, созданному Конфуцием и несколькими другими патриархами китайской гуманитарной традиции. Именно традиции – наукой, в европейском и русском понимании, это считаться не может, поскольку наука предполагает непрерывное, последовательное познание.

(Пометка на полях: – А вот серьезность этого момента своевременно усмотреть не смогли, искренне считая китайскую интеллигенцию и студенчество подобием русской и европейской, просто с некоторой национальной спецификой.)

Как следствие, это предопределило крайний, доведенный до абсолютного предела догматизм образованного слоя китайского общества. Следует также отметить полное отсутствие в системе традиционного китайского образования, изучения точных наук, не говоря уже о техническом образовании. Это именно догматическое заучивание, с точностью до последнего иероглифа, гуманитарного канона, созданного много веков назад, – ни о каком изменении этого канона, диктуемом изменившейся обстановкой, согласно китайской традиции, речи быть не может.

(Пометка на полях: – А вот это очень важно! Значит, самостоятельно провести модернизацию страны китайцы физически не смогут – им надо будет сначала обучить десятки тысяч специалистов за границей, а потом наладить доброкачественное начальное, среднее и высшее образование европейского образца у себя в стране! Если никто не сделает им этого бесплатно, то сами они огромные деньги на обучение не найдут!)

Еще одним фактором, обусловившим несоответствие идеологии, существующей в КПК, идеологии мирового коммунистического движения, стал крайний национализм, присущий национальному менталитету китайского народа. Многовековое восприятие своей страны как “Срединной Империи”, окруженной варварами разной степени дикости (еще 300–400 лет назад для таких воззрений были некоторые основания – тогда Китай действительно был экономическим и культурным центром Азии; соседи заметно уступали ему в развитии), к которому добавилась склонность к консервации существующего положения дел, привели не просто к отставанию страны, но к принципиальному отторжению любых новшеств, дополненному не просто категорическим отказом учиться у иностранцев, но и отнесением их к низшим существам, по сравнению с ханьцами.

(Пометка на полях: – А вот этот фактор мы катастрофически недооценили! Надо будет распорядиться о переводе работ этого англичанина Тойнби на русский язык и о включении их в учебные программы наших вузов… И вообще, надо всерьез заняться изучением национальной психологии разных народов – не нравится мне английское слово «менталитет».)

В этом плане довольно показательна политика «Чжэн-фэн», проводимая в КПК с 1941 года по настоящее время. Формально в рамках этой кампании ведется политическая учеба коммунистов. На практике эта «учеба» сводится к заучиванию наизусть работ исключительно Мао Цзе-дуна – не изучаются работы Маркса, Энгельса, Ленина. Исключительно ради соблюдения внешних приличий ученики знакомятся с несколькими статьями товарища Сталина.

Фактически же политика «Чжэнфэн» имеет совершенно иное содержание. Под предлогом несовершенства литературного стиля (!) китайских коммунистов, снизу и доверху, приводят к абсолютному, не рассуждающему повиновению Мао. На первый взгляд это выглядит полнейшей дикостью, абсолютным иррационализмом – о каком совершенстве литературной формы может вообще идти речь, когда освобожденные районы находятся в блокаде войск Гоминьдана? Не говоря уже о том, что результаты «Битвы ста полков» показали неспособность Народно-революционной армии воевать с регулярной японской армией, – но вместо военного обучения, жизненно необходимого для частей 8-й и Новой 4-й НРА, эти войска переводятся на самообеспечение, занимаясь сельскохозяйственными работами и кустарным ремесленничеством, боевая подготовка при этом полностью свернута.

Особо следует отметить деятельность т. н. «Шэхуэйбу», не имеющую аналогов в мировом коммунистическом движении. Возглавляющий ее Кан Шэн, в свое время тесно сотрудничавший с предателем Ежовым, создал структуру, совмещающую функции политической и военной разведки и контрразведки, Генерального Штаба, Комиссии партийного контроля и ведомства, специализирующегося на внесудебном уничтожении неугодных Мао Цзе-дуну лиц. На практике «Шэхуэйбу» преуспела в выполнении только последнего дела – неугодных уничтожают целыми партийными организациями, десятками и сотнями человек за одну ночь, без суда и следствия. Арестов и следствия, в нормальном понимании этих терминов, «Шэхуэйбу» не практикует – членов партии и беспартийных похищают и пытают. Именно эта организация является главной движущей силой в проведении политики «Чжэнфэн».

«Центром тяжести» усилий «Шэхуэйбу» в рамках политики «Чжэнфэн» является дискредитация китайских товарищей, твердо стоящих на позициях интернационализма, марксизма-ленинизма. Их травля велась постепенно – сначала товарищей принуждали признать погрешности своего литературного стиля, потом «подводили под это политику», ставя знак равенства между литературным стилем и политическими ошибками, затем подвергали унизительной процедуре раскаяния. Эти репрессии велись снизу вверх – от рядовых коммунистов до членов ЦК КПК. Именно так была раздавлена группа китайских коммунистов-интернационалистов, возглавляемая товарищем Ван Мином (по терминологии маоистов – «промосковская группа»).

С позиции марксизма-ленинизма это полнейший бред – важны дела, способные укрепить революционное движение. Но вот с точки зрения классической конфуцианской традиции действия Мао Цзе-дуна и его клики полностью логичны и оправданны. Под предлогом борьбы за чистоту «канона» дискредитируются «еретики», посмевшие привнести в «канон» чуждое китайской традиции иностранное содержание – вся разница с конфуцианской традицией состоит в том, что в нынешней КПК место Конфуция занимает Мао Цзе-дун. Вместо живого творчества масс, являющегося сутью практики марксизма-ленинизма, идет подмена его средневековой традицией Китая, суть которой состоит в бездумном копировании «трудов» «патриарха», в сочетании со столь же бездумным повиновением ему.

(Пометка на полях: – Другой опоры в Китае у нас просто не имелось, а противовес японцам, американцам и англичанам, пусть и такой ненадежный, был жизненно необходим…)

Личность же самого председателя КПК формировалась в среде традиционного китайского общества, в это время уже сгнившего полностью. Его отец был довольно обеспеченным мелким землевладельцем, убежденным конфуцианцем и очень авторитарным по складу характера человеком. Мать же, верующая буддистка, отличалась мягким характером. Сын же с детства был вынужден маневрировать между традицией сыновней почтительности и тихим несогласием между родителями, что обусловило одну из важнейших черт его характера – лицемерное следование установленному порядку, выражавшемуся в неукоснительном соблюдении формальных требований, при неверии в идеалы, как отца, так и матери.

Сам же он всегда следовал своим интересам, добиваясь поставленных целей не прямым отстаиванием своей точки зрения, а разнообразными интригами, манипулированием близкими людей, игрой на их конфликтах. Судя по его поведению в дальнейшем, Мао на подсознательном уровне принял для себя модель поведения, свойственную его отцу, – установление безусловной личной диктатуры во всех социальных структурах, в которых он оказывался, причем достигалось это за счет изощренного интриганства. В тех случаях, когда это оказывалось невозможно, Мао откалывался от этой структуры, уводя с собой сторонников. Психологически этот человек не воспринимает отношений равенства или своей подчиненности кому-либо – он может быть безусловным диктатором, отрицающим право подчиненных на свое мнение, и только.

(Пометка на полях: – Подробное досье на Мао, вместе с его психологическим портретом, я видел!)^[6]

Аркадий Стругацкий

Лес рубят – щепки летят? Но ведь люди это не поленья в топку?!

Мы верили, что «идем воевать – чтоб землю в Китае крестьянам отдать». А оказалось – что если колонизаторы угнетали и грабили отсталые народы ради блага Англии, Франции, кого там еще – то мы ради блага СССР?

Мы стали другие после этой войны. В сорок первом верили в пролетарский интернационализм и кричали немцам, эй, геноссе, я арбайтен! Поняв, что германским камрадам плевать на классовую солидарность, мы стали сражаться за социалистическое Отечество – и не заметили, как война за существование СССР перетекла в войну за интересы СССР. Как было при царе – «ради расширения пределов Российской империи». Что нужно нам тут, в Китае, на чужой земле?

Здесь – как у нас в тридцать седьмом. Сначала хватали «бывших» и «белых» – шпионов Гоминьдана и прочего американского империализма. Гао Ган и Мао были товарищами-однопартийцами, как у нас Сталин и Троцкий – теперь же вдруг оказалось, что первый это истинный марксист-ленинец, а второй троцкист и правый оппортунист, а что у нас сейчас за троцкизм полагается, от четвертного до высшей? – и была в партии великая чистка, массово разоблачали и арестовывали «агентов Мао» за троцкизм и подстрекательство к мятежу, причем самым частым приговором был расстрел, а не «в Сибирь, в Магадан, на Колыму». А мы, советские, наблюдаем за всем со стороны – ради того, чтобы, воспользовавшись случаем, присоединить Маньчжурию, как девяносто лет назад во время второй «опиумной» войны присоединили Приморье? Может, это и правильно с государственной точки зрения. Но тогда – хотя бы не кричите о коммунизме, так будет честнее!

Старшие товарищи – Смоленцев, Кунцевич, да и сам адмирал Лазарев, – неужели они думают так же? Старшие и по годам, и по опыту, и по заслугам, но иногда просто поражающие цинизмом при взгляде на то, что должно быть святым! В разговоре между собой, в узком доверенном кругу, они не стесняясь называли СССР «Красной Империей», а самого товарища Сталина «государь» – и, по некоторым намекам, это не было секретом ни от «инквизиции», ни от ГБ, – неужели и сам Вождь, тоже ведь ввел же он погоны и обращение «офицер» вместо «красный командир»? Размышлять о том дальше становилось страшно. И жалко коммунистическую идею.

– Тут иерархия, как в дантовском аду, – благодушно говорил Кунцевич, – мы, советские, выше всех, как небожители, ворота пинком распахнули, свои вопросы решили, так же уйдем. Здешние русские, как и китайцы, работающие на КВЖД и других советских учреждениях, ступенью ниже, но им надо очень постараться, чтобы сюда попасть – поскольку наша прокуратура и Особые отделы всегда разбираются, не имеет ли место попытка дезорганизации работы упомянутых учреждений, и если окажется, что следаки неправы, то палками они точно не отделаются, были прецеденты!

Так же и местным, кто тут давно осел и корни пустил, тоже обычно дел не «шьют», за них община вступиться может, жалобу написать – тоже, если оговор установят, то не будет виновным ничего хорошего! А вот «беспачпортные» это самый бесправный народ – с ними тут, как в Дахау.

Наверное, это была старая китайская крепость, стены толстые, редкие окна, как бойницы. Над воротами был вывешен, как знамя, большой кусок шелка с иероглифами – вот ведь буржуи недобитые, тут бы сколько нашим девушкам на платья хватило, нет чтобы просто на стене написать? Но важная Контора должна быть с роскошно оформленной вывеской, чтобы не потерять лицо. И не ждать ответной любви контингента – при необходимости в здании можно продержаться, когда у противника нет танков или артиллерии на прямой наводке, и штурмуют не «бронегрызы», обученные взламывать даже немецкие УРы. На стук выползает сонный толстый стражник (язык не поворачивается назвать его солдатом) – увидев сразу шестерых Больших Советских Людей, в мундирах и при оружии, тут же меняет выражение морды лица со злющего «как посмели разбудить, ироды» на подобострастное «что угодно господам».

– Вот и проверим сейчас твой язык, старший лейтенант Стругацкий. Скажи этому чучелу, нехай начальника позовет, и живо!

Появляется еще один, более важного вида. Похожий на красного комиссара Гражданской, из-за кожаной куртки (в такую жару!), и маузера в деревянной кобуре, на правом боку. Этот пистолет в Китае был столь же популярен, как был у нас в Гражданскую среди революционных матросов и красных латышских стрелков. В прошлом году в Харбине Стругацкий даже хотел достать себе такой. На что сам Смоленцев ответил:

– А нафиг тебе это чудо? Во-первых, тут подлинное германское изделие завода в Обердорфе найти, дай бог, если один из тысячи, – а прочие это местный контрафакт (слово Стругацкому было незнакомо, но смысл понятен). И хорошо еще, если качество приемлемое, с казенного арсенала, – а попадется кое-как склепанное из паршивого железа, из него стрельнешь, и будешь без пальцев, а то и без глаза. Во-вторых, даже оригинальный С-96, образца 1896 года, это по современной мерке полный отстой, в сравнении даже с ТТ – баланс отвратительный, центр тяжести сильно вверх и вперед, после каждого выстрела здорово прицел сбивает, и быстро не поправить, поскольку ручка, как от бачка унитаза, хват неудобный. То есть часто и метко стрелять нельзя, особенно в автоматическом варианте, если «Астра», М-712 – весь магазин за секунду вылетит, а с десяти шагов в слона не попадешь. И в-третьих, ты прикинь, насколько быстрее в ТТ магазин сменить, чем в этой хрени заряжать из обоймы по-винтовочному? Это еще в начале века было ясно – отчего маузер официально ни в одной армии мира на вооружении не состоял, ну разве что у немецких конных егерей? Да потому, что магазин в рукоятке изобрели лишь на «браунинге» модели 1900 года! В Россию же и китайцам спихивали по принципу «что нам негоже» – хотя для китаез он и впрямь был хорош, с пристегнутой кобурой-прикладом, как мини-карабин. Так и в этом качестве наш АПС или немецкий «парабеллум артиллерийский» ему сто очков вперед дадут. В-четвертых, носить его очень неудобно, если по уставу справа и позади – то руку до подмышки тянуть придется, когда достаешь, длинный ведь ствол. Правильно надо – слева, рукояткой вперед, как саблю на перевязи, или на немецкий манер – «случай, когда жизнь дороже Устава».

Кроме маузера, господин караульный начальник был вооружен саблей (японским син-гунто), а вот бамбуковой палки, что держал в руках первый страж, у него не было – палка полагалась лишь рядовым, а сержанту самому бить не положено, для того у него уже подчиненные есть. Угодливо улыбаясь, кланяясь и придерживая саблю, путающуюся в ногах, он засеменил впереди, приглашая гостей следовать за собой в чрево этого недоброго дома.

Атмосфера гнетущая, хотя криков пока не было слышно. В коридоре на втором этаже трое китайцев в форме били палкой четвертого – судя по мундиру, своего, за нерадивость. Увидев нас, бросили свое дело и застыли столбами, – а наказуемый тут же сполз с лавки и, натягивая штаны, нырнул за угол. Трое палачей лишь взглянули ему вслед, но не преследовали – это было бы сочтено за непочтение к господам советским офицерам.

– Дежурный кто – этот, один из тройки? Переведи – советским угодно забрать тех, кто во «втором кругу» накопились. …Да, прямо сейчас!

Дежурный промяукал что-то в ответ – Стругацкий перевел, «почтение и повиновение» – и один из китайцев поспешил по коридору, приглашая следовать за собой, второй же бросился туда, куда сбежал битый палками, – наверное, чтобы притащить обратно и продолжить экзекуцию.

– Это что, был гоминьдановский шпион?

– О нет, большие московские господа, этот недостойный забыл сдать как положено изъятые у арестованных ценности. За что и был приговорен всего лишь к тридцати палкам – начальник, господин Ло, был в хорошем расположении духа.

Во дворе стоял тяжелый дух отбросов, нечистот и немытого тела – как бывает при скоплении нескольких сотен нищих бродяг. В дальнем конце обширного двора или плаца, за хозпостройками, торчала труба котельной, из нее шел дым, несмотря на жаркое лето.

– Опять трупы жгут, – сказал Мазур, – слава богу, не эпидемия. Лишь те, кто здоровьем слаб оказался. Тут места на кладбище нет, а уголь дешевый. Эй, ты (обращаясь к сопровождающему китайцу), наш товар кормили?

– Как положено, советский господина, – промяукал тот, – первый и второй разряды, по норме. Ну а третий согласно инструкции!

– Ты смотри! – благодушно произнес Мазур. – Будете этих голодом морить, сами отправитесь туда.

Они смотрели на людей за проволокой как на скот. Стругацкому захотелось закричать: опомнитесь, ребята, это ведь такие же люди, как мы! И сейчас мы ведем себя как эсэсовцы в Майданеке, отбирая кому жить, а кому в газенваген! Даже не ради них, ради нас самих – чем мы тогда будем отличаться от нацистов? Для которых тоже ведь свои были «камрады», а все прочие унтерменши!