Первый больной.

– Ты это, это, вопросов не задавай, не тупи, но и не шустри, – Бригадир старался не смотреть на раненого бойца. Он понимал, что говорит, скорее сам себе. Боец из-за боли и страха смерти не слышит его или слышит, но не понимает.

– Если спросит что, говори честно, так, как мамке – один взгляд Бригадира на окровавленные дёсны широко раскрытого рта рядом и снова взор в пол. Мысли начальника выстукивала пульсация на виске: «Зря едем. Только салон запачкали. Надо было его на разборку в госпиталь свезти».

Машина качнулась и всех внутри повело вправо.

– Осторожней, – боец на переднем сидении вяло фыркнул водителю, будто ему было не всё равно. Бригадир сидевший с раненым позади, прижался к стеклу лбом и прищурился.

– Заворачивай, заворачивай сразу за соснами. Ты слышишь меня? – рука потянулась к плечу водителя, но тот без дополнительных приказов начал широкий поворот.

– Типа это не сосны, а ёлки.

– Чё? Поумничай у меня тут.

Машина вошла в долгую колею старой колхозной дороги и утонула в тени аллеи ясеней. Или клёнов. Или дубов. Кто их разберёт, они тут не на экскурсии. Сидящим в салоне было всё равно и только ухабы дороги раздражали.

– К тем домикам? – водитель вытянул шею и всем лицом указал куда-то через лобовое.

– Не, те заброшенные, – Бригадир не отрывался от стекла, – он отдельно ближе к лесу живёт.

– Э-э-а…, – промычал раненый и неожиданно начал садиться, уткнулся кровавым ртом в подголовник впереди, а затем его начало рвать мутной жижей на пол между его ног.

Никто не комментировал. Не помогал, не мешал. Звуки рвоты были негромкими, не осталось сил даже на рвоту. Машина подпрыгнула дважды на кочках, а затем наоборот шумно протёрлась обо что-то пузом. В конце старой аллеи, тени отступили и расширяясь, показался летний день. Водитель повернул левее, к лесу от бывшей деревеньки, высматривая, как ему сказали в городе, синий сарай Лешего.

– Тормози там, за дровницей. В упор не подъезжай, он этого не любит.

– За чем?

– За дровницей, дубина.

– Тут тормози уже, неужели непонятно!

Шум машины стих. Трое здоровых начали вытаскивать бледного из салона. Он сделался каким-то маленьким тяжёлым комком, без рук и ног, без шеи, весь спрятался сам в себя. Зацепился кроссовком за порог авто, выпал из рукава куртки. Вытащили. В один момент как-то он собрался с силами и стоял, опершись на товарищей, но это была переоценка. Возможность стоять покинула его тут же, опрокинула на бок, на растущие волосы земли, на куст сирени и запачкала последнюю красно-чёрной рвотой. Уже совсем тихого и бледного пассажира заднего сидения, водитель и его компаньон потащили к низкому деревянному крыльцу давно некрашенного дома с квадратным окном без занавесок и массивной дверью.

На обесцвеченной временем и солнцем палубе веранды стоял высокий мужчина неопределённого возраста в поношенной одежде оверсайз, заросший длинными усами и бородой, растерявший волосы, но не безобразный, не дикий, какой-то смиренный, аккуратно отставший от суеты и времени как служитель сельской библиотеки. Хозяин веранды не выражал никаких эмоций. Должно быть он вышел на шум автомобиля. Стучать и звать не пришлось. Тащить раненого к нему не получалось без потери куртки и обуви, поэтому в конце концов Бригадир взял его на руки и именно так занёс в дом.

***

– Веришь ли ты во что-нибудь? – я сидел рядом с постелью раненого, некрупного жилистого с большой мордой, коротко остриженного, наверное, тридцатилетнего мужчины. Часть зловещей татуировки лезла из-за спины на шею и тыкала в меня острым краем рисунка. Что за динозавр у него там наколот? Какая-то лапа с когтями. Вряд уссурийский тигр. Дракон? Тело увядающего больного, напоминало стаффорда на приёме ветеринара, временно глубоко несчастного и обессиленного, потому как хозяин велел терпеть и не скулить. Как же можно не скулить, когда страшно.

– Что? – он ответил своими сухими губами, словно две газеты потерлись друг о друга. Принятая доза не ликвидировала дегидратацию. Потом бы ему ещё просто попить. Или поставить капельницу?

– Веришь во что-то, спрашиваю, в бога, может, в какую-то силу? В судьбу?

– В бабло он верит, – перебил тот, что был водитель. Тут его ткнул носком ботинка товарищ и больше водитель слова не брал.

– Нет. Не знаю. Мне плохо, – раненый немного пошатывал головой из стороны в сторону, как если бы хотел тихонько звонить в колокольчик, как если бы верёвочка от колокольчика оказалась у него в зубах.

– Ниточка того колокольчика, отмеренная в невидимом мире, подходит к своему последнему узелку, – пробормотал я про себя.

– Чего? Если нужно верить, чтобы выжить, я готов. Верю. Что надо делать? – губы-газеты шуршали.

Я не торопился. Настой медленно действует. Вода здесь тяжёлая, неспешная. Есть время на некоторые детали.

– Нет, так не работает. Верить в такой момент начинать поздно. Надо было до, – я потрогал его лоб, уже не такой горячий.

– Верить может и нужно. Научные люди считают, что если не вера, то уверенность в таких делах в помощь. Верь. Тебе-убийце это пойдёт. Верующие – самые опасные люди, – сказал я сам ровно и негромко, – но, здесь уж не начинай. Выкарабкаешься и уходи. Верь там, за моей дверью. Мне тут этого не нужно.

Сидящий в углу Бригадир чуть подался навстречу мне, вперёд, словно ожидал моих объяснений. Что ж, я немного объяснил, повысив голос.

– Верующие, говорю, самые опасные люди. Им всё простится. Что ни твори. Можно собак убивать, а можно вслед человеку непристойное кричать. Или стрелять. В спину.

Бригадир кивнул с видом значительности сказанного и откинулся на спинку стула. Как стул выдерживает его массивную фигуру? Где таких откармливают? Тибетский мастифф. Такая же волосатая грудь. А компаньоны его, прямо алабаи. Уши порезанные, хвост отрублен, все в шрамах. Центнеры. И охраняют.

– Могу верить, могу не верить, как лучше, так и буду, – раненый пытался поднять руку, сделать жест в мою сторону, – выживу, Леший?

– Какой он тебе Леший! – сорвался басом Бригадир, вновь подавшись телом вперёд, скрипнула половица, до меня докатился густой неприятный запах желудка мастиффа, – лежи давай, выздоравливай молча. Доктор он, лечит тебя, дурака.

– Я… я…, – лежащий сглотнул, – я лежу.

Он смотрел в потолок. Старался не мешать. Это было правдой, он лежал и всем видом показывал, что ни на что более неспособен.

– Он не со зла, – улыбнулся я, – это ружьё же, верно? – посмотрел я вопросительно на здоровых.

– Да, – как-то разом ответил и Бригадир, и напарник-алабай, подпирающий стену у дверей. Бригадир продолжил.

– Подстрелили из новой модели, «Мухобойка», она дрон-эвакуатор может сбить с человеком на носилках. Такая дура-пушка. Где те времена, когда огнестрел свободно ходил. С ним всё понятно. Бац и без мучений. Этот дурень без глушилки и без радиоотвода на дело пошёл. Сам виноват. Ещё бы башку свою в дуло засунул и джойстик дёрнул. У нас защита есть, всё есть, учу их, учу. Мозгов только нет.

Дальше мы молчали. Водитель грыз ногти. Третий боец рассматривал кучу оленьих и лосиных рогов, сваленных в углу. Бригадир вертел в руках электросигару, но покурить не отлучался. В длящейся тихой паузе, усталой, не театральной, я думал о том, что настой должен уже взять своё. Всосаться и дистрибутироваться, метаболизироваться. Для верности нужно ещё минут пять. Добрым знаком было бы, если пациент попросится в туалет. Чай заварить пока? Я зашуршал пакетом с травяным сбором, докинул чабрец и двинулся к чайнику. Водитель услужливо поставил на столик чашки, спросил нужно ли идти за водой. Не нужно. Они относились ко мне то ли как к старику, то ли как опасному человеку, от которого защищает вежливость. Такая угловатая и неуместная в устах и жестах этих бандитов. Я помогал им давно, потому что они могли привезти что угодно в качестве оплаты, а не только бесполезные для меня деньги, как обычные посетители. Им можно было и сушёные человеческие органы заказать, если бы такой рецепт мне вздумалось освоить.

После Високосной войны власть крепко взялась за чистку населения. Поскольку миллион вернувшихся с фронта прихватил у апокалипсиса миллион опасных игрушек, способных проредить население не на один миллион, чистка схронов была долгой и жестокой. Власть, понятно, боялась, что всё это зло будет обращено на неё же, вооружившую и пославшую на врага. Обезоруживали сперва по-хорошему, выплачивая компенсации. По-хорошему было всего три месяца. Потом стало по-русски. Облавы. Доносы. Тотальная проверка транспорта. Огнестрел таял. Общий градус насилия сместился от убийств к бытовухе, кражам, варке электросигар, ходить по ночным улицам стало толику безопаснее. Аресты и самих полицаев, и бандитов, борьба с коррупцией, перепись законов – обычное здесь дело – ускорили разоружение масс. В итоге на второй год мирной жизни не вернувшиеся к труду вояки уже реже занимались рэкетом, чаще пытались легализоваться. Однако же настоящая преступность нуждалась, как и везде, в чём-то поострее ножа и поточнее утюга. Им навстречу вышли старт-апы, разрабатывавшие ранее для войны всякую электронику, обанкротившиеся государевы кооперативы-дроноделы и уволенные после начала мира ай-кузнецы с оружейных фабрик. Конверсия в их исполнении дала уголовному миру новые шутихи. Радиоэлектронные ружья против дронов переделанные для убийства людей. Вызывая аритмию, разрывы симпатических нервных стволов, бронхоспазм, они, в зависимости от настроек, вызывали паническую атаку или мучительную смерть от кровотечения или остановки сердца. Чаще разрывы органов, спинного мозга или как в сегодняшнем случае массированное поступление токсинов из кишечника в кровь с лихорадкой, беспамятством и, вполне вероятной гибелью от осложнений. Доставленный боец был ранен вчера. Сутки для транслокации токсинов это близко к критическому периоду. Товарищи привезли его вовремя. Вчера. Что ж. Это означает, что криминалка от меня недалеко, ближе и ближе. Повсеместное распространение нового оружия, ещё не запрещённого законом строго, наползало и на мой край земли, мою заимку.

– Всё хотел спросить. Нашли-то меня как? Я имею ввиду в первый раз, – я смотрел как начинает дрожать чайник от разрывающего его внутри буйства магии воды.

– Кривой сказал, – Бригадир замолчал, но тут же добавил, – ты сына его спас от порошка.

– Помню. Порошок-порошок, не входи, – свист чайника и бульканье в чашки, – порошок – это беда.

– Сколько напивать чашек? – я обернулся к водителю.

– Не-не, не надо, я просто посижу – водитель с недоверием смотрел на пар чайника и на висящие с потолка тут и там сухоцветы.

– Я чай не пью, – и Бригадир отрицательно замотал головой.

– Нам бы этого, героя, отпоить, может ему надо?

Я налил только себе, взял чашку и понюхал пары. Отпил самую малость. В нос вошёл эвкалипт и чабрец, кипяток обжог кончик языка. Стало как в детстве, как в пионерлагере, когда самый простой чай после похода и зарницы казался напитком богов. Тогда тоже немел от жара язык.

– Ему чай мой не нужен, и горячего пока лучше не пить неделю, – я вобрал объёмный вдох носом над чаем и продолжил, – он здоров, поднимайте своего киллера.

Я был уверен, время прошло, ягода была выдержанная, косточки удалил осенью. После настоя больного сразу не вырвало. Хороший признак. Должно сработать. Бригадир детским удивлённым лицом уставился на меня.

– Да, уже. Поднимайте. На воздух ведите, кислород, куриный бульон, ЗОЖ, все дела, – я отпил большой глоток и тепло покатилось вниз к животу. Чабрец распространился по всей комнате, жил в волосах и глазах.

Пришедшие из мира криминала осторожно начали поднимать лежавшего, тот вдруг стал сопротивляться, отстранил их руки и сел самостоятельно. Затем опершись на столик встал. Придерживаемый Бригадиром, сделал первый шаг, остановился, вытер со лба пот. Уже не лихорадочный, а пот усталости от выполненный большой работы. Ещё шаг и ещё. Все трое вышли на крыльцо и лица их осветил жёлтый небесный диск. Я появился следом с полупустой чашкой.