В горячих точках нужно что-то повеселее пацанам читать, чтобы отвлечь, утешить. А лучше петь веселое. Но некоторым артистам хочется немножко, как говорил Высоцкий, довоевать, и они начинают какую-то жесть выдавать. Так что иногда военные встречают нас скептически. Как сказал один офицер, «Господи, опять нас учить жизни, что ли, приехали и про войну рассказывать?» А у нас такая была команда прекрасная, и один из наших выступающих, по профессии школьный учитель, говорит: «Ребята, зато я о вас буду рассказывать школьникам первого сентября». А еще с нами был олимпийский чемпион, ныне депутат, но скромнейший вообще человек. Он тоже слова утешения нашел, а дальше мы придумали действо. У меня был динамик в руке, чтобы читать под ритм. В полевых условиях можно и с телефона это делать – поставил ритмы и выкрикивай стишки.

По-моему, самое важное, что может сделать художник, который не знает, какой стороной винтовку держать, это развеселить.

* * *

Женская доля мужских стихов…

* * *

Перед первым шествием «Бессмертного полка» на Красной площади мне неожиданно вручили микрофон и попросили что-то произнести, чтобы люди приготовились, как-то собрались… я вдруг ощутил и увидел как бы со стороны (брехтовскую систему очуждения почувствовал), что это именно мой голос идет от ГУМа, ударяется о Кремлевскую стену и летит обратно через Красную площадь в день 70-летия Победы… В 1980-м (мне было тогда девять) папа взял меня на закрытие XXII летней Олимпиады, и мы с ним фотографировали улетающего Мишку. Прошло тридцать пять лет, я позвонил отцу и говорю: «Папа!

Ты помнишь, как взял меня на закрытие Олимпиады?

Можно я тебе отвечу теперь? И пригласил отца на военный парад и Празднование семидесятой годовщины триумфа Великой Отечественной. Пригласил отца на трибуну номер семь.

* * *

Мама ушла через три года после отца. Недавно друг впроброс спросил меня: «Теперь ты понимаешь, что такое стоять перед бездной?» И я чуть не задохнулся от этого вопроса. Но не подал виду. Дома в темноте смотрел сквозь стены, сквозь потолок в небеса. И узнал, что рай не в созвездии Малой Медведицы, а вот здесь, недалеко от моей головы, недалеко от настольной лампы. И желтый свет лампы соприкасается с тихим торжественным сиянием света, который мы привыкли называть «тот».

* * *

Соловки. Дождик. Вижу, проходя маленький деревянный Храм, как прямо из-под алтаря вытекает ручей. Две девочки на хлеб ловят рыбку. При мне одна, смеясь, выловила серебристого окунька. Он искрой вспорол туман. Радостная проекция библейского лучика.

* * *

Есть вещи, которые сам человек не должен рассказывать даже себе, есть тайны. И тоже здесь кое-какие тайны попридержу. Это первое и самое большое и главное право на такую тайную кухню. Я очень благодарен своим родителям, которые меня приучали к чтению. Самое важное и великое воспоминание о детстве, как Нагибин пишет, – это молодая мама. И у меня воспоминание детства – это молодая мама, отец энергетический, стремительный… И мир вокруг – природа, и книги, очень много книг. Прямо только одну заканчивал, сразу брал другую книжку. И так вот, благодаря этому, я задумывался о многом. И еще я был маленьким орнитологом. Всю жизнь очень люблю птиц. Владимир Владимирович Набоков писал, что предпочитает бабочек литературе. Хотя в этом была такая писательская бравада, конечно. А у меня вот с птицами настоящий роман. Люблю видеть, как они думают крыльями, а не головой. В городском детстве, пока я не забылся первой любовью, у меня было два места, в которых я пропадал, – это футбольное поле и библиотека. Я в библиотеке жил буквально, устраивал себе приключения, ползал по полу, искал книги по запаху, выуживал их с задних рядов нижних полок. Это тоже было настоящее таинство.

* * *

Корневая система театра поэтов похожа на схему метро. Я, конечно, – из побегов Таганки. Но мы и побег с Таганки. Рождение театра поэтов произошло из творческих опытов, когда я с 2012 года начал приглашать на Малую сцену Театра на Таганке своих товарищей: молодых поэтов, музыкантов, художников, артистов. Постепенно образовался костяк команды. Студийные опыты на театральных сценах, уличные выступления, фестивальные номера, основанные на авторских материалах, – все это закладывало фундамент театра поэтов. Но время бежит все быстрее, и на его новой машине в будущее мы едем дальше. Эта наша жизнь не может быть театром в том понимании, что есть труппа, цеха, шьют костюмы. Это скорее способность к студийности. Театр – командная студия. Творческое бюро. Бюро художественных опытов, где поэзия женится с жестом и музыкой. Открытая для экспериментов среда.

Люблю театр улиц. Для меня это сладко и горько. Я всем своим ученикам, партнерам и друзьям говорю, что улица – это проверка на жизнеспособность. Разложи коврик: если ты заработаешь на булку или рюмку, то отлично. А если нет – увы! Мы недавно провели мероприятие около городских памятников. Ни один из этих памятников мне не нравится с точки зрения культурно-архитектурного решения, а все остальное нравится.

 
А как по первой струне Владимира
Зеки шли во тьме до Владимира.
И Владимир их всех утешил,
Даже сам конвойный опешил!
 

С памятниками Высоцкому отдельная беда. Его, бедного, народ залюбил, как эгоистическая мать, которая на шестом десятке лет сына проверяет его брюки и вручает баночки с тушенкой… Лепят ужасные памятники. Все хотят как бы сказать: «Я и Высоцкий». Ужас какой-то! Как бы это все ночью одновременно во всех городах посносить, а? Не знаю, как власти, а Высоцкий точно будет рад. Избавить его от второй смерти – хорошее дело. Впрочем, я в стихах стараюсь это делать тоже…

* * *

Муза обязательна, как вода. Как осень и вино. Как фотосинтез, как сама жизнь. Все, в принципе, всегда делается исключительно для девочек. Но я не выношу выносить… Вот если бы письма Пушкина издали при его жизни, он бы убил издателя. Из пистолета в лоб. «Недотыка моя…» Ну зачем такое знать из писем Пушкина к жене? Или постоянные их супружеские подсчеты денег – зачем нам нужны? Лучше читать произведения. В них человека больше, чем в этом вот неудобном соседе по самолетному креслу…

* * *

Про время лучше всего рассказывает мне море, выкидывая своими пенистыми руками удлиненные раковины, похожие на колпаки древних звездочетов:

вот они, эти застывшие спиралевидные ветра эпох, спрессованные подвиги героев, окаменевшие страсти целых народов с их расцветами и падениями. Море игриво и равнодушно демонстрирует тебе модель бесконечной вселенной, обреченной на ежедневное преодоление смерти.

* * *

Раз в году я читаю прилюдно вслух главную поэтическую молитву. В ней триста слов. И это – длинный список поэтов, прошедших на очные туры Филатов-феста: имя, фамилия, место. А ребята замирают и ждут. Денис, Рашид, Владимир, Артур… Аминь… Счастливая доля художественного руководителя большущего поэтического фестиваля, главного в стране. «Мой адрес не дом и не улица – мой адрес…» Филатов-фест.

* * *

Поэзия не может быть ремеслом. Изначально любой, кто называет себя «поэтом», попадает в ловушку. Потому что «поэт» – как бы посмертное звание. Недаром Бродский, чтобы снизить пафос, называл свои произведения стишками. Получать деньги за стихи – это как брать мзду за молитву. Я знаю людей, которые упорно занимаются подобием поэзии, находят заказы, называют себя писателями, а их жены опрометчиво считают себя женами писателей… Все это чепуха на постном масле из опилок…Что, кстати, не исключает прикладного труда из цикла написать либретто для спектакля или мюзикла, сатирические куплеты или тексты в рифму к острополитической программе.

К примеру, ваш покорный слуга одним прекрасным утром придумал проект, в центре которого была поэтическая и политическая сатира. Этот проект кормил меня и всю команду несколько лет. Получилось купить хорошее жилье! Так бывает, когда сходятся разные звездочки… Однако даже солнцу солнц Пушкину нужно было иметь служебный ранг для получения официального жалования. Литератору стоит удачно жениться и проводить время на одной из дач, пока мамки и няньки на другой нянчат его отпрысков. В противном случае поэта ждут нищенство, пьянство и одиночество, если по политическим соображениям его не удостоят быть Нобелевским лауреатом… Мой первый гонорар был выплачен журналом «Крокодил» за пародии на известных поэтов. Я представил себе, как бы написали про тараканов Пушкин, Цветаева, Блок, Маяковский и другие. Тем 70 долларам был рад, как Буратино золотым монетам. Придумав Московский театр поэтов, я обхитрил всех начальников и вручил нескольким своим соратникам, хорошим поэтам, но совершенно не приспособленным к жизни людям, трудовые книжки. Этот факт приносит мне радость.

* * *

Там, где есть много любви, обязательно попадаются сорняки ненависти, злобы, пузырчатых слюней зависти. Есть один любимый мной болван. Он зачем-то даже извращает мои имя и фамилию и пишет пародии на меня, но довольно посредственные. А плохие пародии – такая досада. Я бы полюбовался хорошими злыми пародиями. И даже, пожалуй, похвалил бы его.

Но вот извращение фамилии – это уже серьезно. Это же касается рода, отца… Поэтому при встрече мне необходимо дать ему в глаз. К большому сожалению. Мне кажется, он сразу побежит в околоток писать заявление. Про таких Достоевский писал в «Карамазовых» – «слабосильные»…

* * *

Забытое слово – характерник… предвидец… Таков Григорий Саввич Сковорода. Сам себя он называл – старчик…

На могиле Сковороды начертаны великие его слова: «Мир ловил меня, но не поймал». Когда-то меня к этому камню привез один человек. Я называл его «мой сталкер». А через десять лет здесь началась война. Снаряд, поднятый на беспилотнике, влетел в окно дома моего сталкера. Он так и остался сидеть за своим письменным столом с улыбкой и продырявленной скулой.

* * *

У настоящих людей не пальцы по-другому на спусковой крючок ложатся, не ноги иначе ходят – у них в душе есть некий отсек, который они заполнили светом и за счет этого могут иногда взлетать над Землей. А это и есть Человечий почерк. Поскольку человек – это тот, кто носит голову в небе, а не тот, чья голова служит приложением для «Макдоналдса».

* * *

Хорошие правильные девушки таскают своих парней на поэтические мероприятия. Полюбить поэзию можно из-за любви к другому человеку, ради этого человека. Это как минимум. Есть и более сложные вещи. Стихи же связаны с молитвами. Они способны поддержать, даже вылечить – как лекарство, основанное на тайнах работы души. Я знаю человека, который Пастернаком за один вечер выдавил из груди бронхит. Устремление за границу своего «я», поиск приключений вне пространства помещения, где находится фантазер, – это и есть сочинительство стихов.

Свое первое стихотворение я сложил, стоя на подоконнике в московской коммуналке. Оно было про салют, в честь главного праздника той страны, в которой мы имели радость появиться и задышать, – 7 ноября. Даже помню одну строчку: «В небе цветы из огня». Понятная простая метафора. В нашем далеком детстве она была совсем безобидной. Много позже, врезываясь в стихи Гийома Аполлинера, я восхищался этим смертельным соединением разных граней красоты: «…и снаряд разорвавшийся там, у переднего края, тот красивый снаряд превратится в непрочный цветок».

* * *

Ребята наши скопом прошли рубеж в тридцать семь… Это испытание. Валя спонтанно уехал в Крым. Игоря посадили в Беларуси за мошенничество. Растит лаванду. Иван хочет вернуться в «Газпром» и перестать писать стихи. Вернуться в «Газпром» или удачно жениться. Неважно. Ровно два года назад большой начальник пообещал нам театр, в смысле помещение, цеха, но впрягаться не стал. Получается, обманул. Андриан придумал с женой конкурсы танцев и больше не пишет. Олег старше всех. Он с родины Гоголя и мечтает организовать клуб спасения человечества. Милая маниловщина. Антон мгновенно растолстел. Но его стихи все тоньше. Ангелина вообще пропала. Стесняется ровесничества… Саня болеет за свои драные «Крылья Советов», зависает с коньяком, по ночам употребляет холодный шашлык и выдает качественную поэзию (так работают алкаши на птицефабрике). Пишет четыре строчки в день, чтобы не переутруждаться. Техник. Гера осенью и весной сходит с ума и заявляет, что он самый крупный гений со времен Ломоносова. Ян при всех обосрался в автобусе. Его, оказывается, выгнали из учителей за пьянство. Живет теперь один на родительской даче. Топит печь мебелью и пьет бормоту. Звонил вчера и грозился проглотить все таблетки, которые найдет. Я Влад Маленко. Грешу и верю.