Цитаты из книг автора «Владислав Крапивин»

журчащая вода. Странное, конечно, обстоятельство. Зачем в спортзале арык? Но мало ли странного они уже повидали! Никто не удивился. Платон опасливо поморщился: – Наверно, канализация… Кустик упал на коленки у края желоба, пригнулся. – Не-а, не пахнет ничем! Чистая вода! Наверно, подземный приток Саженки. Платон покачал головой. Но спорить не стал. Тем более что ручей этот указывал дальнейший путь. Он вытекал из трубы в одной из стен и уходил в полукруглый туннель в другой стене. Сняли кроссовки, вошли в воду. Глубина была почти по колено. Вода оказалась не очень холодной. И шелковистой. Смыла ржавчину и пыль, огладила боль царапин. Даже усталости стало поменьше. Журчащие струи подталкивали ноги. Четверо вошли по ручью в туннель. Впереди было темно, фонарики метались по воде и своду. А сзади светился полукруглый вход. – Интересно, откуда там электричество? – запоздало удивился Кустик.

И потом долго было тепло в груди.

Ну и что? – сказал я Ктору. – Значит, ты еще больше гад, чем я думал. Двуличный гад.

Севка испытывал, видимо, то чувство, которое заменяет радость жизни очень старым и утомленным людям: можно тихонько радоваться солнцу и никуда не спешить.

начит, она по правде может умереть? – Ну что ты, Севка… – ненастоящим каким-то голосом сказала мама. – Зачем ты так сразу… Может быть, всё еще пройдет. И она отвела глаза. Севка снова сел на табурет. И больше ничего не спрашивал и вообще не говорил. Что говорить, если мама отводит глаза…

Всё ждет… Но он ошибался. Севка не ждал. Уже не ждал. И стихи он написал без надежды. Просто как печальную сказку. Он этими стихами попрощался с папой. Навсегда

Мама… А ведь Сталин – самый лучший, правда? Ну, самый хороший среди людей, да? – Конечно, – сказала мама. И посмотрела по сторонам. – Но ведь хороший – это значит и самый скромный, да? – Ну… разумеется… – Ты ведь сама говорила. – Да. А с чего ты вдруг об этом… – Ну, если он скромный, почему он разрешает, чтобы его так хвалили: «самый умный», «самый великий», «самый-самый»? Это ведь…

Виталька стащил с меня ранец и сказал:

Маска для души… В душе человек далеко не всегда тот, кто он в жизни.

– Балда он путаная… А ты тоже! Вот натреплю твои ухи! – За что?! – от души возмутился Фаддейка. – За письмо!.. Нет, ты молодец, но зачем последние-то слова? Что я мучаюсь… – Чтобы все было ясно… – и тут, как всегда, хихикнул и подставил оттопыренное ухо: – Дерни и успокой душу. В любовных делах всегда невиноватые страдают. Юля засмеялась и щелкнула по уху ногтем: – Пыль отряхни… Ох, какой ты все-таки молодчина, Фаддейка. – Я-то молодчина. А ты? Почему ты сама не додумалась им домой написать? Или позвонила бы с почты! У них же телефон… – Я… не знаю, – вздохнула Юля. – Это как-то… ну, не знаю я. – Сказать тебе, кто ты? – сурово спросил Фаддейка. – Или сама понимаешь? – Понимаю. Дура, – с радостной покорностью призналась Юля. Он сказал снисходительно: – Ладно уж. Во всех книжках написано, что влюбленные всегда глупеют. Юлина радость быстро успокаивалась. Не то чтобы тускнела, но уже не пузырилась, не фыркала ликующими брызгами, как в первые минуты. В ней появились уже капельки печали. Наверное, оттого, что вспомнились все тревоги, тоскливые мысли… Но без них, без тревог-то, разве проживешь? – Да не влюбленная я… – грустновато сказала Юля. – Влюбленность – это так… ну, легонькое что-то. А у нас как-то все по-другому. Мы даже на свидания толком не ходили. – Ладно, сами разберетесь, что там у вас, – откликнулся Фаддейка. – Ты завтра позвони. Юрий уже, наверно, дома, на каникулах. – Ой, конечно… Фаддейка, а ты покажешь Ксенино письмо? – Ну… то, что про Юрочку твоего, покажу. Там ведь не только про него. – На-адо же! – не удержалась она. – Про что же еще? – Некоторые такие любопытные…