Уже за установкой ударник дважды прошелся дробью по барабанам... (по моей груди)... и под посвистывание усилителя, подстраиваемого гитаристом в светлом пиджаке, по спине моей растекся озноб...

Ударник, повернув голову, глянул на партнера, и одновременно с первым ударом зазвучал орган... под аккорды которого, наклоняясь на каждый такт, гитарист в светлом повел свою партию... Совершенно неожиданно вступивший голос принадлежал сидевшему за роялем – неровный, неуверенный, на верхах близкий к пределу-скрипу, голос скорее походил на голосовую заготовку, так же как и песня, – из того и другого когда-нибудь: то ли возникнет современный, сегодняшний вокал... то ли он же, современный, провалится в тартарары... вместе со всей современностью... На припеве камера наконец выхватила «черного» органиста – в профиль, с закрытым капюшоном лицом, играющего (вдруг показалось) бесконечно свое, не связанное с прочим... Покатившее после второго органного проигрыша это самое «бесконечно свое» наконец проняло: открылась соединенность несоединимого – органной арбы, катящей меж небом и землей... тарелок, баса, гитары, рояля, поющих за кадром о земном... и мелодичного, с высокой ветки, карканья, разносящегося в пространстве...

...Уже зажгли свет... уже отец Патрика с хозяином квартиры и видеокассеты хлопотали со своими видиками JVC, завершившими процесс перезаписи («Прокол Харум» шел на кассете в самом конце)... уже счастливчики-зрители повставали со стульев, и Майкла с Патриком не было рядом... а я все еще был не здесь...

Очнувшись под обращенным на меня взором, просящим меня с дивана на выход, я с идиотской улыбкой поднял глаза... То, что я прочел на лице Лидо, ответом на мою улыбку можно было назвать весьма условно...

7

Фанданго... сублимация объятия... русалочья грусть в лице белее мела... – вот как Мельник проявляет в пустоте тех, кто ему нужен для того, чтобы сильнее или нежнее, или одно в другом – он один знает... Обхаживая пару, смотрит сквозь мел, изводя обоих этим, все ближе, сведением друг с другом вызывающих друг у друга тот единственный вид недоумения, что способен обернуться желанием внутреннего – этого, в глазах напротив – мира, когда делаешься не волен в себе, теряя все, в чем жил до сих пор.

Слишком реальная видимость танца, ранящая... в очередь ли, одновременно... но – не танцующих... и не горизонтально, а так же, как и свела в пару – с этой, изначально сквозь всё просвечивающей так, словно не для них, а для кого-то киношных, загадкой броска на дно сквозь обладание и смерть... Главное, что всё это дает им, отстраняет и вдохновляет – чувство, что всем этим живут сейчас не они...

Зачем?..

Ради третьего – наполовину ребенка, наполовину Мельника. Отсюда страсть-небытие, страсть-табу и все прочие истинные виды страсти – от этого «наполовину», в котором каждый наполовину-ты. Роман. Рана. Свет сошелся клином переворачиваемых страниц: одна непременно накроет другую... Один непременно сломает другого. Тем, что живет в реальном мире...

...Теперь осталось заполнить всем этим – заполнить им пустоту между зачином и финалом (одно дело – вслепую плыть по течению, бог весть существующему ли вообще, и другое – исполнившись водами океана, стать рекой):

Танцевальная невесомость (появляющееся в тексте: «на полу») с уходом плоскости – из-под ног («болезнь морская»), окружающих – из виду («кричат “еще”»), а подливающего («официант принес») – из сознания («потолок улетел»)...

От растущего безмолвия («Мельник кончил свой рассказ») – вот от чего лицо ее перерождается («at first just ghostly / Turned a whiter shade of pale»): не сначала... не сначала «словно призрак»... – это момент затягивания партнера по танцу якобы в призрачный, на самом деле единственно истинный мир... в котором Мельник уже молчит – безмолвное предложение, «озвученное» танцором: чем же еще оно может являться (и всегда является) как не предложением. Отменой речи... расклада... приличий... – заменой суммы условностей безусловностью...

She said «there is no reason» / And the truth is plain to see... Говорит (отвечает на предложение) в одно... Смотрит в другое... Не сходя туда, во что говорит (на берег) из-под пьющих ее взгляд его открыто-закрытых глаз...

She said, «I’m home on shore leave»... Услыхав от не ускользающей, не весталки: «Я дома в отпуске на берегу», – так легко и естественно, «схватив за зеркало ее», изобличить обведшую Нептуна вокруг пальца ради всего, чем кончаются эти фанданго!.. But she smiled at me so sadly / That my anger straightway died. «Забываешь, мой друг, где и кто мы, оставляя меня там одну...»

Где?..

Там, где смех правит пищей любви, так никем и не названной «музыкой»... Где грязь не узна́ет, насколько грязна, потому что чиста чистота... Где перед тобой то, что сзади, а от головы – только рот... Вот постель океана.

8

«Ужас»: дрожь, зубы стучат...

«Horror»: беззвучный ор!..

Но почему чувство становится именно этим словом, ничего, по сути, не передающим?..

Нorror – всё сразу!.. одним «а»: а-а-а!.. Ужас – змеиное «ж...» и «с...», заглатывающие «у...» и «а...».

А на деле?.. Тихо, без букв, несовместимое с тобой. Переход в него. Не исчезая. Что-то, что не просто можно выдержать, а что и есть то, для чего глаза. В чем содержание четырех этих: у... жэ... а... эс... – растворяется. Как растворяется, обессмысливаясь, любое слово в самом себе при повторном его проговаривании: становится смешным оно само, его несоответствие называемой вещи и наконец – сама вещь...

Осваивая переход – живешь. Начинаешь жить. Понимаешь, что же имелось в виду под этой вербальностью. Узнавая: действительно – «имелось» «в виду» при снисхождении в этот вид. А теперь, при восхождении из него, возвращается владельцу тем же самым имуществом, доступным языку словами с праиндоевропейскими корнями *gi- и *leip-. «Придерживаться»... невесомости... а не гравитации... жить... to live...

В отличие от второй сигнальной, в первой – одно означает другое. Вторая – закабаление. Опутывание сетью-невидимкой смысла, со смертью впереди, ничего кроме себя не означающей. «Смерти нет...» Вот этой, с обступающими могилу и сыплющейся сверху землей, вот именно ее – не существует. Так?.. «Да не-е-ет... имеется в виду: в духовном плане...» В духовном плане нет не смерти, а этой вот жизни...

Одно означает другое. И никакого ужаса.

В одном – ты во время прогулки под южными, сквозь кипарисы, звездами дотерпливаешь до того, что из тебя полчаса льется под причитания хозяйки мисхорского жилья о твоем сумасшествии: что, нельзя в парке в туалет заскочить?! ты знаешь, чем это может кончиться?! – разрывом пузыря!

В другом – все это в принципе невозможно. Возможно само другое... без тени терпенья... стесненья... приличия... неприличия...

Я обвела взором комнату...

9

«Достаточно взглянуть, чтобы понять»...

Любимая фраза брата. Народный писатель. Народ.

Носящийся по школе народ. По звонку выскакивающий из-за парт! Толкая двери – в коридор!.. Достаточно взглянуть на летящих прямо на тебя, чтобы понять: бандит... работяга... красавица... замарашка... алкоголик... доктор наук... жена... брошенка... И все – мещане: повыскакивавшие из своих классов на свет, весь этот коридорно-оконный свет радостно пересекающие по пути из одной вечной тьмы в другую жители города, ме́ста. Кто и когда навел на это слово несмываемую тень: «мещане»?.. На каждом из этих летящих по коридору лиц – солнце...

Лучше это броуновское движение переждать в своем кабинете...

Ну, и что ты понимаешь, взглянув?.. Какое такое «всё»?.. «Тортилла». Смотрящая на тебя из зеркала. А на остальных – по выходу из этого самого кабинета с табличкой на двери «Завуч». Любое слово стирается повторением. «Тортилла»... «Тортилла»...

Любимая его фраза родилась в моем на него взгляде. А не наоборот. Это я́ смотрела на него так. Пока не стал Народным.

На кого еще я так смотрела?.. На того, кого сменил спущенный сверху «завхоз»...

Завхоз и Тортилла.

Директор и завуч.

Да, школа, прежде всего, – хозяйство. Не поспоришь. Но хозяин – «сморкач» – ?.. (В этом самом хозяйстве каждый чих разносится по всем закоулкам, а слухи собираются со всего света, включая малую родину сверху спущенного, помнящую детские прозвища... «Все мы хлопцы городские, только с разных деревень»)...

Вот и получили... «Я ва́м даю кусочак своего сэрца, или куды его?!»... «В школе опасный праступник: кто-то зламал вунитаз!»... «Хлопцы, пастражыцеся. Пабрэйце зады»... «В университэт не паступайце – там адни дураки вучацца. Я знаю, у меня там дачка»... «Траву они памяли. А хоть одно дерево они пасадили?!» (о продемонстрированном в актовом кинозале «Ромео и Джульетта»... с затемнением сцен, разумеется)... «От вас сегодня так приятно духами разит»... Ходят за ним, записывают (самое ужасное – что и ученики)...

Но завхоз от бога...

Взглянуть и все понять особенно наглядно довелось, когда эта парочка осчастливила своим появлением. Да, пришли к нам на разных каникулах, не одновременно... Примерно с тем интервалом, с каким покидают под ночь учреждение шифрующиеся сотрудник с сотрудницей... Ей эта роль дается легче... Он тоже держится... Что ж, с предметами у них проблем нет (вчера прислушалась из-за дверей – в актовом кинозале: «Я вчера огорчений и тревог не знал», что-то, кажется, из современного... в лингвокабинете: «We are not afraid of big bad wolf», классика...). И слава богу.

Слава?.. Ну, если «Тортиллы» в зеркале тебе мало... При чем тут Тортилла... «Взглянуть, и все понять» было?.. или не было?.. Еще раз: что ты видела?.. Подходящий к остановке автобус. Ты входишь в заднюю. Они – в переднюю... в среднюю... Они?.. Или все же отдельно Лидо, отдельно Харламов?.. Внутри же потом – сплошные спины и головы...

Когда школьный бассейн сдавали, еще не наполнили – комиссия приемная с вышки прочла, размашисто, ногою по пыли через все дно выведенное: «Вилейские волны»... Вспомнилось...

10

Не певший и не игравший на инструментах Кит Рид не просто входил, но и считался входившим в состав «Procol Harum» (считаться – больше, чем просто входить).

Из его интервью журналу «Uncut»: «Я все время писал. “A Whiter Shade of Pale” была лишь одним из кипы текстов. У меня была фраза “a whiter shade of pale”, с которой все началось, и я знал, что она станет песней. Это как пазл, когда у тебя есть один фрагмент, а затем ты складываешь все остальные, подбирая их один к одному... Я смотрел много французских фильмов в Академии на Оксфорд-стрит. Сильное впечатление на меня произвели “Pierrot Le Fou” и “Last Year in Marienbad”. Вы можете провести параллели между поворотами сюжета и настроением этих французских фильмов и “A Whiter Shade of Pale”. Меня также привлекал сюрреализм – Магритт и Дали... Из музыкантов наибольшее влияние на меня оказал Дилан. Я смог понять, как он играл словами».

Текст «A Whiter Shade of Pale» Кит Рид также связывал с атмосферой «Сладкой жизни» Феллини: свободная аристократическая вечеринка с разносящими алкоголь официантами, с привлекающей внимание окружающих танцующей парой: «Я пытался создать настроение, а не просто рассказать прямолинейную историю о том, как девушка бросает парня. Потолок улетал куда-то, комната гудела все сильнее – мне хотелось нарисовать картину происходящего... Это, наверное, похоже на декадентскую сцену. Но тогда я был слишком молод, чтобы знать, что такое декаданс». Рид говорил, что текст этой песни был создан под влиянием книг, но отрицал, что был тогда знаком с «Кентерберийскими рассказами» Джеффри Чосера: «Я в жизни не читал “Рассказа Шкипера”. Может быть, я знал это подсознательно, но я точно не собирался цитировать Чосера, ни в коем случае».

Будь здесь ключевыми словами: «девушка бросает парня» и «ни в коем случае» – никто б из слушателей «A Whiter Shade of Pale» не лишился бы покоя от ее неоднозначности. На самом деле ключевым в приведенных словах Рида является единственное: «подсознательно» – в то, что обозначается этим словом, и погружался автор проявляемой им в 1967-м картины, впоследствии затягивающей в себя всех приближающихся к ней под музыку дивящегося своему авторству Баха: расступаясь, картина эта позволяет увидеть «Кентерберийского» пьяного бледного Мельника («The Miller that fordrunken was all pale»), вдруг возникающего, когда идущий по кругу черед повествования уже переходит к Шкиперу – почему лишь тогда? – потому что именно в этот момент «Whiter Shade» подходит к припеву с его разоблачением ситуации: «Мельник кончил свой рассказ – / И она – с лицом прозрачным, / Ставшим белым, словно мел». На изнанке «морской болезни» партнера по танцу и возникает Мельник с непрозвучавшей, но услышанной ею скабрезностью (вместо уха – лицом): так вот оно что... фанданго – иллюстрация «Кентерберийских», игнорирующий все прочие рассказы переход от замолчавшего Мельника к повествованию Шкипера...