Она беззвучно скользнула по траве, присела рядом и стала молча развязывать узелок. Разложенные на платке продукты начали распространять аромат. Бес повернул голову, увидел девушку и вскочил на ноги:

– Александра Васильевна?

– Я, Павел Григорьевич. В столовой вовсю празднуют, а меня попросили вас угостить.

– Дорогая Александра Васильевна, как мило с вашей стороны. Вы мой ангел-спаситель… Я, только почувствовав запах вашей чудесной стряпни, понял, насколько голоден… А кто попросил?

Только густые сумерки помогли скрыть вспыхнувший румянец на щеках девушки. Никто ее не просил. Она сама не могла найти себе места, когда не увидела Беса в столовой. Обычно место пустует, когда кого-то из наших сбили, а сегодня – нет! Мы не скорбим, мы празднуем, а его – по словам летчиков – главного героя боя и нет! На кухне девочки рассказали про допрос, про возможный арест и, наконец, про то, что кто-то видел, как он пошел к пруду.

Проигнорировав вопрос, Шурка пошуршала обрывком газеты и с грацией факира поставила перед Бессоновым стакан, наполовину наполненный прозрачной жидкостью.

– Что же вы не едите, Павел Григорьевич?

– Один не буду. Вы не будете любезны разделить со мной этот великолепный ужин?

– Буду! И наркомовские готова разделить тоже, потому что хочу сказать… – она взяла стакан и постаралась в темноте заглянуть собеседнику в глаза. – Два дня тому назад, когда вы сбили троих фашистов над аэродромом, все восхищались и удивлялись, а я готова была вас на куски порвать.

– За что, Александра Васильевна?

– За обман. Как дурочку набитую меня развели. Несчастный, голодный… А потом на кухне… Сказали бы честно, я сама пошла бы к командиру и добилась, чтобы вас проверили в воздухе.

– Простите меня…

– Да простила уже! Иначе не пришла бы… А сегодня что ни тост – Бес да Бес! Как сбивал, как Муху спас. Казалось, мне какое дело!.. А у меня сердце останавливается от гордости и счастья, – неожиданно для самой себя Шурка вновь перешла на ты: – За тебя, мой ас. И не вздумай погибнуть!

Она сделала глоток водки, взяла бутерброд с салом и пучок зеленого лука, быстро зажевала. Бессонов принял из рук Александры стакан, прокашлялся.

– Я поднимаю этот тост за самую прекрасную из женщин, которых я встречал, за мою очаровательную спасительницу, за вас, Александра Васильевна.

Бессонов допил остаток водки, тоже взял бутерброд. Шура протянула ему очищенное яйцо и редиску. Тот пожевал, проглотил и неожиданно проговорил:

– Все это – неправильно…

– Что неправильно? – забеспокоилась девушка.

– Что мы с вами сейчас сделали, Александра Васильевна?

– Ничего…

– Нет! Мы выпили на брудершафт, но только из одного стакана.

– Ну… – Шура никак не могла понять, к чему он клонит.

– А раз на брудершафт, тогда мы переходим на «ты» и должны…

– Что должны?

– …поцеловаться!

Оба встали. Бес смущался и не знал, куда деть руки, когда Шурка обвила его шею руками и впилась горячими губами в его губы. Каждой клеточкой своей кожи он ощутил ее горячее, упругое тело, пахнущие хозяйственным мылом волосы, невероятную мягкость и бархатистость кожи. Для ритуала этого было более чем достаточно, но они уже не могли оторваться друг от друга. Наконец Шурка отстранилась, стряхнула с юбки невидимую пыль, присела:

– На брудершафт, говоришь? Чего стоишь? Садись!.. Кому я все это принесла?

– У меня нет слов…

– И не надо, Паша. Ничего не говори, но помни – я второй раз этого не переживу, – встала и, уходя, повторила: – Только попробуй мне погибнуть!

* * *

Три дня просидел Бессонов с Давлетшиным в засаде. Ничего и никого. Когда тишина в эфире, еще терпимо, но, когда где-то вдалеке разгорался бой, сидеть без дела становилось невыносимо. Полк по несколько раз в сутки вылетал и возвращался с заданий, а они все сидели в засаде. Но что поделать? Сам предложил.

Казалось, о них забыли. Не знал и не мог знать Бес, что о нем очень даже помнили. И не кто-нибудь, а командующий 4-м флотом люфтваффе генерал-полковник Александер Лер. На совещании он разнес свою разведку за потерю самых результативных летчиков. Почему они не доложили о появлении суперподготовленных асов? Что они планируют? Когда доложат о результате?

Заработала отлаженная машина абвера, полетели вниз команды, пошли шифровки действующим группам…

Наконец по радио поступила команда: «Бес, домой!»

Командир не стал вызывать его на командный пункт, сам подъехал к капониру. Видно, сильно пригрело.

– Пал Григорьевич, личная просьба комдива. Достала нашу пехоту на переправах «рама» в районе Пролетарска. Дважды ходили соседи. Потеряли истребитель, а этой суке хоть бы хны.

– Сейчас он там?

– Да. Позывной наводчика «Берег-3». «Гамлет» нужен?

– Могу сам, но вдвоем веселее. От винта!

Взлетели. «Гамлет» прилип слева, сзади. За три дня проникся Бес к этому отчаянному парню. Знания – поверхностные, опыта – ноль, но жажды сражаться – на троих с лихвой! Этот попрет в лоб, только дай! Как хорошо, что только вчера обсудили, как действовать против такого противника. У него нижняя и верхняя полусферы прикрыты пулеметами от и до. Тихоход-тихоход, но планирует великолепно и на диво живучий. И ходит на высотах, для многих недоступных, поэтому забирать вверх стали сразу. Вышли в район.

– Бес, я «Берег-3». Клиент на два часа. Как понял?

– Наблюдаю, – ответил Бессонов. – «Гамлет», отстань, смотри за «худыми».

Неожиданно «рама» приподняла одно крыло и стала скользить на другое, заворачивая огромную спираль. Такой маневр сложно выполнить на истребителе и перекрестить траектории, не попав в смертельные зоны огня. Бес оценил мастерство пилота «рамы» и не стал форсировать события. Пусть заворачивает в сторону фронта, с такой потерей высоты не дотянет. Лишь бы «мессеров» не было. Хотя, уверен, он их уже вызвал.

– Я «Берег-3», уходит!

– Наблюдаю.

Наконец закончилась спираль, «рама» легла в горизонт. Строго по его высоте Бес вышел в хвост, как раз в мертвую зону, и дал непривычно длинную для себя очередь. «Рама» клюнула носом и пошла к земле.

– ПКБэСНБэ, – выдал в эфир Бес. – «Гамлет», контрольный! Молодец! Теперь за мной!

– Бес, я попал!

– «Берег», Бес работу закончил!

– Бес, спасибо от пехоты!

– Обращайтесь! «Гамлет», домой!

«Слишком просто, – подумал Бессонов. – Почему нет истребителей? По времени должны подойти».

На всякий случай набрал высоту, но горизонт был чист.

На земле подбежал возбужденный ведомый.

– Пал Григорьевич, я попал!

– Молодец, «Гамлет». Поздравляю с первым сбитым. Сработал на «отлично». Горжусь…

– Так вы первый приложили! От фонаря только брызги полетели, и по мне уже никто не стрелял…

– Ты запомнил, как выходить на атаку? Ни метра вверх или вниз. Строго за килями. Тогда они не смогут вывернуть пулеметы на турели. И по двигателям бить бесполезно, на одном дотянут…

– Спасибо! С ума сойти, я приложил «раму»!

* * *

Налет был страшный. Пикирующие бомбардировщики появились, когда полк готовился к отбою.

Сигнал «Воздух!» прозвучал, когда самолеты врага уже вышли на боевой курс. Первый удар пришелся по зенитной батарее и стоянке дежурных самолетов. Два летчика третьей эскадрильи погибли, не успев вырулить на взлетку. Потом запылал склад ГСМ. Его начальник лейтенант Бурда сгорел заживо, пытаясь выгнать со склада заправщик.

– Куда?! Пропадешь, дура, – старшина Хренов всей массой навалился на Бессонова, когда он пытался выскочить из укрытия.

Остальные летчики чуть не плакали от бессилия, когда эскадрилья «юнкерсов» делала с их аэродромом что хотела. Дым пожаров стелился по земле, выедал глаза, вой пикировщиков сменялся тонким свистом летящих на головы бомб. Казалось, земля стонала от их разрывов. Горечь и пыль забивали нос и горло.

Налет прекратился так же неожиданно, как и начался… Тут и там начинала шевелиться земля, из-под нее стали подниматься люди. Оглушенные близкими разрывами бомб, бойцы сначала ощупывали себя, потом отряхивали головы, широко открывали рот, выплевывали землю и не верили, что выжили в таком аду.

Повезло не всем. Некоторые так и остались лежать неподвижно. Сначала робко послышались отдельные голоса, потом громче, и вскоре стали раздаваться команды:

– Кто-нибудь, принесите воды!

– Позовите сестру, здесь тяжелый…

– Механики, ко мне. Так, няньки, быстро проверить самолеты!

– Куда убитых?

– Летчики, на капэ!

Из пыли и дыма вынырнула Шурка. Увидела Бессонова, подбежала:

– Я так испугалась… Думала, ты взлетал…

– Я хотел, вон он не дал… – Бессонов кивнул на старшину.

– Спасибо, Михалыч, – Шурка обняла и поцеловала обалдевшего от неожиданности Хренова, – магарыч с меня… – И тут же растворилась в дыму и пыли.

– Что это было? – спросил старшина.

– Нервы, Алексей Михайлович, – неопределенно изрек Бессонов и поспешил за остальными летчиками.

– Прибегала она тебя живым увидеть… – крикнул в спину Хренов, расправил усы и направился в капонир с командирским самолетом.

Кровавое солнце, едва различимое из-за дыма и пыли, коснулось горизонта. Полк получил самый страшный с начала войны удар. Тяжелый, но не смертельный. Без суеты, стонов и слез истребители зализывали раны…

* * *

Через неделю прибыла первая партия усовершенствованных «Яков». Более скоростные и маневренные, но, как бы это помягче сказать, – сырые. Бесу поручили облетать их все у аэродрома. В целом положительные отзывы сочетались с рядом замечаний, которые заводчане, прибывшие в полк, оперативно устраняли. Вместе с ними иногда трудились полковые технари во главе с Руденко. К нему-то и подошел заводской военпред подполковник Струбцина.

– А кто это у вас самолеты облетывал? Говорят, рядовой, а замечания как у инженера-конструктора.

– Бессонов, летчик настоящий. Ваш самолет разберет и соберет с закрытыми глазами. Кстати, это он предложил способ, как избежать перегрева двигателя.

– Я вот о чем. У меня испытатель погиб. Отдашь его?

– Исключено.

– Командир не допустит? – попытался угадать военпред. – Я договорюсь в армии. Через полгода будет у нас капитаном.

– Сам не пойдет, даже не заикайтесь… Он новой партией занимается, а душой с теми, кто на боевых. Думает, его за что-то наказали. А у командира строжайший приказ… Вон он, кстати, идет…

– Пал Григорьевич, вас тут на завод испытателем приглашают, – Руденко показал подбородком на военпреда.

– Шутить изволите, товарищ майор? У «тройки» дроссель заедает… Вы видели, на каких оборотах сел? Кто педали регулировал? Чуть не перевернулся на полосе…

– Сейчас поправим, – военпред принял все на свой счет. – А все-таки, Павел Григорьевич, у нас паек, оклад и условия…

– Благодарю. Увольте. У меня другое представление о моем месте на войне. Надеюсь, на «пятерке» успели устранить неисправности?

Он развернулся и пошел к другому самолету. Бес тихо надеялся: сейчас быстро облетает новую партию и будет со всеми вместе летать на боевые задания, поэтому не жалел ни себя, ни своих технарей, тем более – прикомандированных заводчан.

* * *

Стоял душный вечер. На небе ни облачка. Степняк гнал воздух, словно разогретый в печи, наполненный множеством запахов, в котором преобладали бензин и полынь. К привычному фону аэродромных звуков и далекому гулу фронтовых разрывов примешивались стрекот цикад, кваканье лягушек и ржание лошадей.

Первая эскадрилья вернулась в полном составе. Механики крутились у самолетов, вымотанные летчики ушли на командный пункт. Бессонов проводил их взглядом. Его опять не взяли…

– Сегодня ночуете в капонире, – без «здрасте» и «как дела» заявил Мыртов, подойдя к самолету, где Бессонов с Хреновым грузили боеприпасы. – И постарайтесь не мелькать на аэродроме…

– С чего это вдруг? – все-таки решил возразить старшина.

– Не вдруг, Хренов, поверь на слово. Потом объясню, – сказал Мыртов и направился в сторону столовой.

– Вот же холера. Как тихо подкрался! И вообще какой-то он странный сегодня, – сказал Бессонов, глядя вслед удаляющемуся оперативнику.

После ужина, когда стемнело, хотели сходить за постелью, но невесть откуда взявшийся часовой из подручных Мыртова их не пустил. Пришлось послать механика, тот принес пару матрасов, раскинув которые прямо под крылом командирского «Яка», уставшие за день как собаки, два приятеля забылись беспокойным сном.

Разбудили два глухих разрыва и беспорядочная стрельба. Выскочили из капонира. Кругом механики, бойцы из батальона обеспечения. Все бегут к их землянке.

– Часового зарезали, – послышалось в толпе.

Из дверного проема землянки валил густой дым. Дверь, вывороченная с мясом, валялась метрах в трех. На земле лежали два незнакомца. На спине одного сидел боец и вязал ему руки за спиной. Второй в неестественной позе лежал неподвижно. Похоже, готов. Над ним колдовал Мыртов. Перевернул на спину, снял ремень и стал выворачивать карманы. Стянул сапоги. Все содержимое выкладывал на расстеленную рядом плащ-палатку.

Бессонов остановил взгляд на финке. Хороша. В умелых руках – грозное оружие, особенно против спящих. Невольно передернул плечами. Боец из комендантского взвода принес и положил две переметные сумки. Двух красавцев-жеребцов под седлами держал в поводу другой боец. На таких конях уйдут – ищи ветра в поле.

– Пал Григорьевич, как ни крути, но получается, Мыртов нас спас, – тихо проговорил старшина, заглядывая через дверной проем в землянку.

– Похоже… Тут живого места не осталось…

Мыртов оглянулся:

– Всем отойти! Ничего руками не трогать! А вам, – он взглянул на Бессонова, – из капонира ни на шаг. Потом поговорим.

И без того через пять минут стало известно – охотились на Беса. Эти двое вчера пригнали стадо баранов. «Безвозмездная помощь фронту» от местного колхоза. Сами разделали несколько туш. Ножами работали – залюбуешься. Все весело, с шутками-прибаутками. Поварихам подарили искусно выполненные зеркальца и гребешки. Те, естественно, пригласили за стол. У гостей и выпивка нашлась. Выпили, разговорились. Незаметно от пошлых комплиментов и скабрезных анекдотов перешли на тему полка: «А хорошо ли ваши летчики бьют фрицев?» Ну, баб и понесло…

Одна Шурка почувствовала подвох. Почему такие здоровые мужики и не на фронте? А когда один без обиняков спросил: «А не покажете нам этого героя – Беса?» – у нее словно пелена с глаз спала. Незаметно вышла из-за стола и быстро к Мыртову. Тот послушал и приказал строго-настрого держать язык за зубами!

Когда рвануло, ее будто в спину кто толкнул. Летела к землянке как на крыльях. Господи, какое облегчение: вот он стоит рядом с Хреновым, живой и невредимый. Еле удержалась, чтобы не броситься на шею, но на глазах у полполка не решилась. Он увидел, как-то неловко кивнул и отвернулся.

Через пару часов прибыла опергруппа во главе с Васильевым. Еще через полчаса он сам пришел в техзону. Сел чуть поодаль, закурил. Бессонов с Хреновым подошли, поздоровались.

– Я смотрю, вы только во время вылетов расстаетесь.

– Еще в сортир ходим по одному…

– Не стоит язвить, Алексей Михайлович, хотя бодрость духа – это хорошо. Присаживайтесь. Что скажете?

– Мы думали, вы нам расскажете, что за хренотень творится, – высказался за двоих Хренов.

– Судя по всему, на вас, Павел Григорьевич, открыта охота. Очень возбудились в штабе воздушного флота да и в Берлине по поводу гибели трех самых результативных асов. Вы объявлены личным врагом Геринга.

– Для меня это честь…

– А для меня лишняя головная боль. Предполагал, что готовят вам засаду в воздухе, поэтому и прикрыл вылеты. Пока. Но они, судя по всему, решили подключить абвер. А эти хлопцы упорные и изобретательные.

– Как удалось этих обезвредить, если не секрет, конечно? – спросил Бессонов.

– Скажите спасибо Андроновой. Женщины чувствуют опасность на инстинктивном уровне. Особенно если дело касается близких. Не поверила она показному пьяному любопытству гостей.

– Ай да Шурка! – с восхищением воскликнул Хренов. – Мы ей обязаны жизнью?

– Я уже дважды, – тихо добавил Бессонов.

– Она лишь подтвердила догадки Мыртова. Он уже установил наблюдение за вашими снабженцами. Засада в землянке – его идея и исполнение.

– И что нам теперь делать? – спросил Хренов, хотя его эта тема напрямую не касалась.

– Гордиться и завидовать, Алексей Михайлович.

– Не понял, – искренне удивился старшина.

Выдержав паузу на пару затяжек, Васильев с удовольствием продолжил:

– Гордиться, что у вас в полку появился – по определению немцев – такой суперас.

– А завидовать чему?

– Что к нему неравнодушна такая женщина. Александра Васильевна в полку со дня его образования. Ее муж, командир эскадрильи, погиб на испытаниях нового самолета. Она, как может, продолжает служить его делу. Уважаю. Великой души и ума эта красавица… – Васильев глянул на потупившегося Бессонова и снова резко поменял тему: – А вам, братцы, быть начеку. Немцы обхаживают местных казаков, калмыков, чеченцев, ингушей: мол, придем, дадим автономию, мы только против большевиков и евреев, а вас, значит, очень ценим и уважаем. Знаете, сколько поверило и бежит с фронта или сдается там с оружием? Сколько обучилось или обучается в разведшколах абвера? Уверен, эти двое тоже прошли обучение. Сумеет ли Мыртов вычислить третьего?

– Какого третьего?

– Стандартный состав разведывательно-диверсионной группы немцев три-четыре человека. Обязательно – радист. Он, как правило, непосредственно в диверсиях не участвует. Его берегут и очень грамотно используют в радиоигре. Целые полки снимают с передовой, давая ложные команды якобы из штаба дивизии… На дорогах ложные комендантские группы останавливают и расстреливают командирские машины. Сеют панику и распространяют лживые слухи… Так что хотел сказать, Пал Григорьевич, осторожней в воздухе. Вычислят, завлекут в засаду…

– Как вычислят, когда каждый вылет на другом самолете.

– Зато позывной и твое «ПКБэСНБэ всегда с тобой.

– Виноват. Дурная привычка…

Васильев глянул на часы.

– Пойду. Мыртов уже должен подготовить клиента для разговора со мной. Кстати, о нем. Вы оба – белые и пушистые – держите его за держиморду и морального урода, которому хлеба не надо, дай только поиздеваться над людьми, а сами ни разу не дали повод для подозрений, действуете всегда строго по уставу и инструкциям… Ведь так?

– Ну… – неопределенно промычал Хренов.

– Снизойдите до того, чтобы понять – он делает свое дело. Не всегда элегантно и тактично, но как может. Сегодня из-за вас рисковал жизнью. И завтра будет… Так что там товарищ Иисус говорил? «Не судите и не судимы будете».

Васильев бросил окурок и тяжелой поступью побрел в сторону КП.

* * *

Допрос диверсанта еще не закончился, но в полку уже знали – охотились на Беса. Командование в лице командира, комиссара и начальника штаба решало, что с ним делать.

– Перевести в Оренбург, пусть молодняк готовит, – первым высказался НШ.

– Учить взлету-посадке – не его уровень. Учить летать и учить сбивать – это не одно и то же. У нас половина полка мечтает с ним ведомыми слетать. На «Гамлета» посмотри. После «рамы» заматерел… А как он «мессера» позавчера приложил!

– Вижу, командир, не хочешь ты Беса отпускать.

– Конечно, не хочу. Ты не представляешь, что значит услышать во время собачьей свары: «Ахтунг! Ахтунг! В небе Бес!». И, имея численный перевес, фрицы растворяются в тумане… Его знают, уважают и боятся – это, по-твоему, ничего не стоит?!

– Назначь его тогда комэском…

– Ну у тебя, комиссар, и повороты. Кто же допустит вчерашнего вольнонаемного комэском?

– А мы его заштатным. Пусть молодняк натаскивает. Сам говоришь, у него здорово выходит.

– Слушай, в этом что-то есть… Завтра-послезавтра ждем пополнение, не брать же их в бой. Выбьют, как курей, – вслух рассуждал Павлов.

– Ты слышал, командир, у немцев есть элитная эскадра «Зеленое сердце»? – подал голос начальник штаба.

– Ну…

– Давай и нашу назовем. Только позаковыристей, например «Зеленый хрен»?

Комиссар схватился за живот и буквально покатился от хохота. Командир подождал, пока истерика закончится, спросил:

– Ты чего?

– Просто представил, как НШ «Зеленый хер» нарисует на фюзеляже…

– Не «хер», а «хрен»…

– Да какая разница! «Где служил, боец?» – «Да в херовой эскадрилье!» Представляешь? – комиссар опять схватился за живот.

– Да ну тебя… Хотя мысль дельная. Не комэском, конечно, а пилотом-инструктором. Почему бы и нет? – подвел итог совещанию командир полка.

* * *

Через неделю одетый в черную робу Бессонов вышагивал перед строем лейтенантов. Юных и бестолковых, красивых до невозможности в своей еще не примятой новенькой форме.

– Забудьте, чему вас учили в училище, – начал свою вступительную речь Бессонов.