– «Первый» понял, – автоматически ответил Бес, и тут до него дошло, что ответил он на позывной командира полка. Станция была на запасной частоте! И еще понял: с одной стороны, гора с плеч – выкрутился и самолет сберег! С другой – кажется, тихая вылазка «утюжком» блестяще провалилась и может вылезти боком ему и Михалычу.

Сразу почувствовал, как взопрела гимнастерка на спине, вытер рукавом пот со лба. Огляделся. Сориентировался. Аэродром километрах в восьми. Сбросил обороты, постарался успокоить сердце.

Сел. Порулил не на стоянку, а в капонир к технарям. Увидел, как со стороны стоянки самолетов и от штаба уже собирается толпа. Выскочил на крыло, стал расстегивать парашют. Внизу стоял Михалыч, остальные няньки стали рассматривать самолет.

Спрыгнул и сразу попал в объятия стармеха.

– Ну ты, штабс, даешь! Такого в жизни не видел! Вали все на меня, мол, велел и все такое, – зашептал он в ухо.

Подошли остальные механики.

– Ни единой пробоины… Ты что, Бес, заговоренный? Мы же видели, как тебя «мессер» поливал… Когда ушли в облака, а потом взрыв, думали, больше не увидим…

– Так я же знаю, чей аппарат. Не мог же я оставить командира полка безлошадным, – неуклюже пытался отшутиться Бессонов, боковым зрением наблюдая, как к ним приближается дюжина летчиков и штабных.

Те подошли, уставились на технарей и замерли в недоумении. Они ожидали увидеть кого-то из своих, а тут стоят два деда: один в грязном, замасленном комбинезоне, другой в мокрой, хоть выкручивай, гимнастерке. Раздвигая остальных, вперед выдвинулся командир полка, недавно назначенный из комэсков 28-летний майор Павлов. За его спиной маячили комиссар и Мыртов. Куда без них?

– Так, идите сюда, голуби, – в глазах командира недоумение и злость, но сдерживается.

Подошли. Бессонов опустил взлохмаченную седую голову, Хренов сиял, как надраенная бляха молодого солдата.

– Это что было? Почему без разрешения? Чего ты лыбишься, Хренов?

Стармех выдвинулся вперед, загораживая собой Бессонова, заговорил:

– Так мы с вашего разрешения обкатали аппарат после небольшой доработки. Вы сами сказали, возьми кого-нибудь, пусть облетают. А вы всех летчиков на политзанятия. Вот я и разрешил Бессонову – он в Кишиневе в ОСОАВИАХИМе летал… Без связи вначале… Так мы на запасной, хотели тихонечко над аэродромом, чего эфир засорять…

– Трех «мессеров», это, по-твоему, тихонечко?!

– Кто же их, собак, звал! Свалились из-за облаков… Пришлось выкручиваться…

В толпе послышался смех. «Нам бы так уметь выкручиваться», – шумели летчики. Совсем другими глазами рассматривали «деда».

– Ты чего прячешься, как тебя… Бессонов? Выходи, докладывай.

Деваться некуда.

– Совершал облет самолета. Был атакован. Троих сбил, один ушел. За ним погналась наша дежурная пара. Один из сбитых приземлился на парашюте в районе Мартыновки. Самолет исправен. Отказов в работе двигателя и вооружения не установлено. За самовольство готов понести наказание…

Командир полка, на счету которого было четырнадцать сбитых фашистов, оглянулся на летчиков:

– Вот все бы так самовольничали! Качай его, мужики!

Словно прорвало плотину – Бессонова подхватили на руки и раз десять подбросили вверх. Тот не сопротивлялся, но не на шутку переживал, как бы не забыли поймать. Потом поставили и почти все без исключения, начиная с командира полка, подошли, отдали честь и пожали руку. Механики чувствовали себя именинниками – сияли как новые пятаки. Их тоже поздравляли, в отличие от Бессонова, хлопали по плечам, обнимали и твердили: «Ну вы, няньки, даете!» Обходили и рассматривали самолет.

Командир отвел Бессонова в сторонку и заговорил:

– Ты хоть знаешь, с кем имел дело?

– «Мессершмитт-109»… – начал было докладывать провинившийся, но командир прервал его.

– Я не про машину. Это стервятники из личной эскадрильи Геринга. У всех железные кресты за сбитые. Уже неделю на нашем участке. Сегодня пришла шифровка. Делают засады у аэродромов и долбят на взлете или при возвращении. У соседей вчера практически дома сбили четверых. Приказано усилить наблюдение, маскировку и продумать контрмеры. Я как раз летчиков собирал для этого и полеты прикрыл. Получается, пока мы думали, ты на практике показал… Все бы ничего, только как в дивизию прикажешь докладывать?

– Так и доложите, мол, обкатывали свой самолет… Кстати, двигатель ожил, никакого перегрева!

– Тебя механики, слышал, Бесом нарекли. За кого ж ты, Бес, меня держишь?

Бессонов понял, что гроза прошла мимо, и решил ковать железо покуда горячо:

– Вы для меня – товарищ командир. Летчики и механики вас уважают не за должность и звание. Я тоже. И прошу, как летчик летчика, разрешите мне летать. Поверьте, в воздухе от меня пользы будет больше, чем в техзоне.

– Не знаю. Что летчик – вижу, мне таких до зарезу не хватает… Но полк, сам знаешь, получает новые самолеты. Мыртов мне уже нудил на тему, что непонятно кто у самолетов ошивается, а ты, оказывается, еще и летать умеешь. Боюсь, не одному мне он по ушам ездит. Спасибо, комэски хвалят за подготовку и пристрелку вооружения. Хором просили его заткнуться.

– Возьмите меня ведомым. Проверьте в бою. Клянусь честью, не подведу.

– Я бы не против, но хоть какой-то документ у тебя есть? А то: «все сгорело, контузило и ничего не помню…»

– Документов нет. Есть справка из сельсовета.

– Вот и повесь ее на гвоздик, сам знаешь где. Твой сельсовет уже под немцем, поди? Решение такое: пока – нет, а дальше видно будет.

Увидел, как изменился в лице и погрустнел Бессонов, добавил:

– На ужине в летной столовой обмоем твои «мессеры», как положено.

Неожиданно в голосе седого солдата из униженно-просительных прорезались нотки металла:

– Прошу уволить. Рядовому составу как раз не положено в летной столовой. Мне, с вашего разрешения, было бы сподручней со старшиной Хреновым и другими механиками отметить.

– Приказ командира не обсуждается!

– Нет, товарищ командир. Воспользуюсь своим правом вольнонаемного. По доброй воле не пойду.

– Не понял. Может, обидел кто?

– На обиженных воду возят… А мне в кустики надо, – Бессонов срочно сменил тему разговора. – Мне приспичило, когда первого фрица увидел, все никак не добегу…

Он действительно рванул в сторону ближайших деревьев, за которыми вскоре и скрылся.

Павлов закурил. Прибежал дежурный:

– Вас «Коршун» к аппарату…

Командир оглянулся, все еще надеясь захватить Бессонова с собой. И с мыслью «во как бедолагу проняло» запрыгнул на подножку машины и поехал на КП.

* * *

– Павлов, твою мать, я же приказал – никаких вылетов! – устремил на кэпа поток красноречия комдив. – Ты знаешь, кого сбил?! Самого Хартинга! Густава Хартинга! Только привезли… Говорит: 104 победы в воздухе! Он, сука, целую дивизию сбил! Врет, наверное, собака! Он поражен и восхищен. Называет фамилии еще двух сбитых, но я их не знаю. Хочет, видите ли, с русским асом познакомиться, который их расстрелял в воздухе! Обойдется! Много чести! Ну, чертяка, у тебя же одного сбитого до героя не хватало, а ты сразу троих! Сегодня же отправлю представление… У меня командующий армией на проводе, потом договорим…

Когда в телефоне послышался отбой, майор Павлов положит трубку и задумался. Крепко задумался.

– Я все слышал, – сказал неизвестно откуда взявшийся комиссар. – Одно дело – ты вылетел обкатать свой борт, совсем другое, когда механик угнал. Даже не механик… Тут и политико-моральное состояние, и служба войск, и организация полетов – все в полном расстройстве. Под трибунал не отдадут, а с должности слетишь. Подумай, командир.

– Что ты предлагаешь?

– Сам знаешь. Бессонова заткну, не пикнет, не переживай. С ним сейчас Мыртов работает.

– Вот за Беса я как раз меньше всего переживаю. Он первый предложил мне именно такой выход.

– Ну и прекрасно. А с комэсками я поговорю, пусть молодежи языки укоротят.

– Заодно и мою совесть укороти, – зло бросил Павлов. – Мы с тобой – офицеры, поговаривают, скоро погоны вернут, не знаешь для чего? Я думаю, чтобы мы гордились, помнили и продолжали лучшие традиции русского офицерства. А те за потерянную честь пулю в лоб себе пускали. Неужели не читал? Бес летать мечтает… Таких стервятников приземлил… Ты хоть понимаешь, что это за летчик! – потом, словно очнувшись: – Чего Мыртову от него надо?

– Так самолет угнал…

– Где они?

– Мыртов поспрошает и отпустит. Заодно страху в штаны добавит, чтобы не лез куда не надо и пасть заткнул.

– Андрей Семенович, ты же сам летчик. Недавно «душой солдата» стал. Неужели ты его не понимаешь?

– Командир, начальник штаба вчера доводил приказ о повышении бдительности и все такое… А тут, как ни крути, налицо самоуправство.

– Ладно. Лично разберусь. Вы с Мыртовом Беса не трогайте. А потом, поверь на слово, мы еще будем гордиться, что служили с ним в одном полку.

Вбежал дежурный:

– Комдив запрашивает разрешения на посадку.

Командир полка с комиссаром пошли встречать.

* * *

– Как не ты? – комдив удивленно уставился на Павлова. – А кто? Лукин? Мелешко?

– Есть у меня один уникум. Он даже и не летчик по штату. Механик. Умоляет разрешить летать, а у него ни одного документа.

– Умеешь ты, Павлов, праздник испортить. Я ему Героя и заначенный под особый случай «Арарат», а он мне – «не я»! Вспомни, когда ты мне про три сбитых «мессера» докладывал? Не про три потерянных, а три сбитых, твоим полком? Не помнишь? И я не помню… Покажешь?

– Что?

– Не что, а кого. Я про уникум твой.

– Андрей Семенович, – повернулся командир полка к комиссару, – приведи сюда Бессонова.

– Не, я тебя понимаю, потери большие, молодняк – зеленый, но не механиков же сажать в истребители. Хотя, если у тебя все механики такие…

– Не все. Врать не буду…

Командир не успел закончить, в дверь постучали. В проеме показался старшина Хренов в своем замызганном комбезе и белых от пыли сапожищах.

– Разрешите войти, товарищ полковник?

– А, Хренов, здорово.

Комдив встал навстречу и протянул руку своему бывшему механику.

– Проходи, рад видеть. Чего грустный такой? Хата сгорела?

– Я виноват. Судите меня за самоуправство, а Бессонова отпустите, – казалось, еще чуть-чуть и здоровенный мужик заплачет.

– Так, Михалыч, успокойся, присядь. Говори, что случилось.

– Мыртов разбил Бессонову нос и посадил в подпол, на гауптвахту, охрану выставил. Ждет, когда за ним опергруппа приедет. Уже настучал… Нельзя Беса в Особый отдел. Не за что. Я виноват, с меня и спрашивайте.

– Будет за что, спросим… Где эта гауптвахта? Пошли…

* * *

Щурясь после темного подвала, Бессонов разглядел командира полка и незнакомого полковника рядом. Вид у Беса был, мягко говоря, не очень. Разбитые губы, синяк под глазом и распухший нос без лишних слов показывали, как прошел первый допрос.

Одернул гимнастерку, на которой каплями запеклась кровь, застегнул верхнюю пуговицу. За их спинами мялся Мыртов, в углу за столом, опустив голову, сидел Хренов. Ничего хорошего для себя от этой встречи он не ждал. Замялся в нерешительности.

Полковник первый нарушил неловкую тишину:

– Что молчишь, уникум?

– С вашего позволения, Бессонов Павел Григорьевич. Извините, что в таком виде…

– С вашим видом разберемся позже, – полковник оглянулся на оперуполномоченного и неожиданно перешел на «вы»: – Скажите, как вам удалось сбить трех фрицев за один вылет?

– Боялся, что больше не дадут, поэтому оторвался от души.

– Нормальный ход! Он еще и юморит!

– Простите, я вас не знаю… В смысле рассказывать как летчику или как прокурору?

– Перед тобой, Бессонов, комдив. Выключай дурака и говори по-человечески, – вмешался командир полка.

– Простите, товарищ комдив, – Бессонов щелкнул каблуками, боднул головой. – Виноват, но…

– Что еще? – начал терять терпение майор Павлов.

– Наш разговор был бы гораздо продуктивней, если бы товарищ оперуполномоченный подождал за дверью.

Комдив повернулся к Мыртову:

– Иди, доложи майору Васильеву, что выезд опергруппы отменяется… Ну, присаживайтесь, товарищ Бессонов.

Бес сел поближе к Хренову, тот шепнул:

– Говори как на духу. Им можно…

– Тогда так. Очень хотел показать старшине, что умею не только гайки крутить. Уговорил. У меня летный стаж больше, чем многим нашим пилотам лет. И боевой опыт тоже. Первая мировая, Испания, Китай… 16 освоенных самолетов. Боевые вылеты не считал, а сбитых лично на сегодня 43. Первый на «фармане» в октябре 1914 года. Из «нагана» прострелил голову наглому фрицу, последние – сегодня. Не скажу, что легко, вернулся весь в мыле, но «Як-1» – это сказка, а не самолет! Не бить на нем немцев – грешно! Детали не спрашивайте, чтобы зря не попасть под раздачу, но знайте – никогда и ничего я не делал во вред своей родине.

– Офицер?

– Да.

– Почему не в Красной армии?

– Когда наши бывшие дворовые убили отца и пошли на маму и сестру с вилами, пришлось двоих пристрелить. Потом долго бегали по пылающему югу. Сумел вывезти их в Париж. Эмиграция, будь она проклята.

– А как здесь оказались?

– Коротко? Я с фашистами познакомился в Испании. Оккупацию Франции застал в Марселе. Когда Гитлер попер на Россию, я на пароход и в Турцию, потом Тегеран. Уговаривал наших взять с собой, но нарвался на брата Мыртова. В смысле, такого же. Арестовали, подопрашивали и выпустили еще краше, чем сегодня. Нашел контрабандистов, обещали переправить, но ограбили и продали… плен… зиндан. Полгода ломали, чтоб веру сменил. Когда уже колени опухли и ходить не мог, отпустили, чтобы отполз и сдох где-нибудь в канаве. А я пополз к границе. Без документов и денег. Только здесь узнал, что фриц уже на Дону. Остальное вы знаете…

– Звания? Награды?

– Французские, испанские и китайские не считаю. От Родины получил три ордена и звание штабс-капитана.

– Почему сразу не рассказали?

– Кому? Мыртову? Хватит, насиделся в яме – летать хочу. Фашистов бить хочу. Сегодня я глубоко удовлетворен, если завтра расстреляют, умру спокойно – что успел, сделал. Извините за пафос.

Воцарилась неловкая пауза. Свалившаяся информация требовала анализа. Только Хренов приободрился и под столом показал Бессонову большой палец. Тишину нарушил комдив:

– Павел Григорьевич, я правильно назвал? Вы сами как видите свое место в полку?

– Я уже просил командира взять ведомым… Хоть рядовым, хоть без звания. Буду летать куда и когда угодно. Личный счет, награды, звания – по боку. Только доверьте. Выгоните, пойду к штурмовикам проситься в стрелки. Я самолет и оружие чувствую на уровне рефлексов. Не знаю как, но это есть.

– Густав Хартинг сегодня подтвердил…

– А вы его откуда знаете?

– Интересное дело! Вы же сами его сегодня завалили!

– Хартинга?!

– Вы что, знакомы?

– Третий раз пересеклись, и все для него неудачно. А так, я знаю, он летчик неплохой. В десятке лучших асов люфтваффе. Железный крест с дубовыми листьями – это наш дважды Герой!

– Кстати о наградах. Кэпа я уже представил. Он и без этого заслужил. Не сегодня завтра норму выполнит. А вас, отважные голуби мои, награжу лично. Где мой порученец?

В комнату зашел ладный сержант с рюкзаком и «ППШ».

– Я здесь, товарищ комдив.

– Доставай медали «За отвагу». Иди сюда, Хренов. Держи. Заслужил. Завтра командир перед строем повторит процедуру.

– Служу Советскому Союзу, – отчеканил Хренов.

– И вам, Пал Григорьевич, медаль «За отвагу». Думаю, не последняя…

– Не надо медали, разрешите летать. Хотя бы еще один раз.

– Повторяю: рядовой Бессонов награжден медалью «За отвагу». Потрудитесь получить…

– Служу России!

– Не по уставу, но хрен с тобой! Я не про тебя, Михалыч, успокойся.

Полковник вздохнул с облегчением и повернулся к порученцу:

– Сидоренко, у тебя в рюкзаке больше ничего нет?

– Обижаете, товарищ комдив.

Сержант споро достал и поставил на стол бутылку «Арарата», шмат сала, луковицу и буханку хлеба. Моментально выхватил финку и с мастерством повара нашинковал закуску. Как из воздуха на столе материализовались четыре кружки.

– Чего уставились? Не знаете, как награды обмывать? Павлов, помоги.

Кэп вынул из коробок медали и положил на дно кружек. Открыл бутылку и налил по полкружки каждому. Комдив поднял свою и уставился на старшину:

– Начинай, Михалыч.

– Что?

– Все-то вас учить надо, пиджаки.

– Позвольте мне, – подал голос Бессонов.

На него с интересом уставились все присутствующие.

– Валяй, – позволил полковник.

Бессонов встал, грудь колесом, плечи развернуты, двумя пальцами взял кружку, локоть на уровне плеча.

– Товарищи офицеры и старшины, рядовой Бессонов, представляюсь по случаю награждения медалью «За отвагу», – он опрокинул кружку и тремя большими глотками выпил содержимое. Медаль осталась в зубах. Стряхнул ее и отдал старшине. Тот вначале не понял, но комдив глазами показал, что нужно делать. Хренов застегнул медаль на гимнастерке Бессонова.

Старшине не требовалось показывать дважды, и вот уже командир полка пристегнул медаль прямо ему на робу. После чего сказал:

– Мне пока рано представляться, но я горд, что в полку имею таких бойцов. За вас!

– Я тоже рад и горд, что у тебя, Павлов, появился такой летчик! За тебя, моя нянька, за тебя Пал Григорьевич, и смотри, чтобы взлетов и посадок у тебя было ровно одинаково. Лично проверю!

* * *

Ночь уже полностью вошла в свои права, когда два подвыпивших военных вышли из хаты оперуполномоченного полка. Молча дошли до техзоны. Вдруг Хренов, как гончая на охоте, почуяв птицу, замер и поднял указательный палец:

– Стой, кто идет! Стой, стрелять буду!

– Я и так стою, чего пугаешь, товарищ старшина? – отозвался женский голос.

– Шурка, ты? – удивился Хренов. – Что надо в такую пору?

– Ничего мне не надо. Пирожки вам принесла.

– Вот, Бес, – женщина! Если бы не внуки, я бы за нее любого порвал. Большое тебе, Шура, рабоче-крестьянское спасибо. Только скажи, за что нам – убогим – такая честь выпала?

– Так летчики в столовый праздновали три сбитых, а сбили, говорят, вы. Девочки ко мне: отнеси… Ну, я вот…

– Добрый вечер, Александра Васильевна, – впервые подал голос Бессонов. – Извините за вид. Очень мило с вашей стороны…

Хренов довольно бесцеремонно забрал из рук поварихи платок с пирожками, толкнул плечом дверь и пробурчал:

– Сама бы ты не догадалась…

– Искренне благодарю вас за внимание, – заговорил Бессонов, но девушка не дала ему договорить:

– Я не знала, что это вы. Никто не знал. Но после наркомовских за столом летчики «Бес да Бес», потом опять за него, стоя. Как узнала, что это ваш позывной, так стало приятно, как будто это меня хвалят. Схватила, что под руку попало, и сюда, – одним духом проговорила Шура. – Хотела убедиться, что вы цел и здоров… А что это у вас с губой?

– Поскользнулся, Александра Васильевна.

Она протянула руку и коснулась его щеки. Бессонов неуклюже отстранился.

– Не бойся, Бес, не укушу, – рассмеялась Шурка. – Только знай, что я пирожки в землянку еще никому не носила.

С этими словами она сорвалась с места и растворилась в темноте.

– Ну и придурок ты, штабс, – проговорил Хренов с набитым ртом, когда Бессонов зашел в землянку. – За Шуркой кто только не бегал, а она только посмеивалась. Сегодня к тебе сама пришла, а ты даже не удосужился проводить. Не нравится или ты не мужик?

– Не заводись, Алексей Михайлович. В том-то и дело, что нравится. Не могу я своим необдуманным поступком скомпрометировать девушку…

– Я же говорю – дурак, ваш бродь… Да она мечтает, чтобы ты ее, как говоришь, ском-про-мен-ти-ро-вал.

Хренов завалился на кровать и как бы сам с собой заговорил, глядя в потолок:

– Вот женщины на фронте… Конечно, лучше бы сидели дома, но как без них… Молодые, нецелованные… лезут в самое пекло… Опять же – дело молодое… Иная, только заговори и за руку возьми… Иная из жалости приласкает… Шурка – нет! Такие, как она, пока не полюбят, к руке прикоснуться не дадут… Эти настоящие…

Старшина замолк, вскоре его раскатистый храп наполнил землянку.

* * *

На следующий день у Бессонова появилась летная книжка и удостоверение личности. Просил «наган», выдали пистолет «ТТ». Занесли в полковую книгу и поставили на все виды довольствия. Но жил и питался Бес по-прежнему со старшиной и другими техниками. Летчики звали его к себе, но он был непреклонен.

Полковые всезнайки разделились пополам: одни намекали на белую кость, другие – на неразделенную любовь: мол, Шурка – официантка, красавица и хохотушка, уж больно донимала Бессонова еще в бытность его помощником при кухне. Он ее боится. А всем известно: если боится, значит, любит. Это поварихи и укладчицы парашютов приговорили окончательно и бесповоротно.

Из техзоны Бессонов вышел только на постановку задачи. На прикрытие переправ выходила первая эскадрилья в составе шести «Як-1». Одного заболевшего летчика и подменил Бес.

– Пойдешь с Лукиным. Смотри не потеряйся…