Штурмовики

Саид и Дмитрий, два бывших штурмовика, а ныне заслуженных дипломата на передовых рубежах, завершали свою смену.

– Я до сих пор поверить не могу. Стадо, доверчивое стадо, – Саид затянулся, заложил руки в композитных перчатках за голову и откинулся на спинку утопленного в пол дивана. – Дим, вот ты мог поверить? Мы сюда летели зачем? В этих морозильниках сраных, натурально. Морозильники рядками в отсеке стояли, а мы в них по очереди забирались. Помнишь? Я на выходе из этой гибернации срать разучился и вообще сутки не понимал, где пол, где потолок.

– Саид, ты как накидаешься, каждый раз начинаешь: помнишь, помнишь. Все я помню, как и вчера, как и неделю назад. Но местных ты зря недооцениваешь.

– А что тебе эти верлорцы, Дим? – Саид встал и подошел к окну. Ночь опустилась на Ахтар, массивные омниумы смыкались над улицами, едва различными где-то внизу. Сквозь пелену тумана, окутывающего шпили небоскребов, пробивались яркие сполохи неоновых экранов. Мегаполис никогда не спал. – Я как увидел, сколько их, чуть в штаны не наложил. Только тебе как на духу говорю. Я типа готов был тогда обратно в свой морозильник прыгать – и домой. Пусть меня лучше там, на Земле, по всей строгости, чем тут. Нагрешил я дома знатно. А тут вроде как беспроигрышный вариант предложили – штурмовиком сюда. Короче, грешен: пересрал я по прилете. А местные нам взяли и поверили. Считай, ключ от замка чуть ли не насильно всучили. Взаимовыгодный обмен технологиями, твою мать. Вместе – к новым свершениям. Пакт о ненападении, мир лучше войны, вот это вот все…

– Ты вроде все складно базаришь, а все-таки суть теряешь, – Дмитрий был частью этого диалога не один десяток раз и для разнообразия решил говорить по делу, начистоту. – Местные у тебя как есть дегенераты миролюбивые, а про Курта – и не заикнешься. А поначалу ох как неясно было, куда маятник качнется. Курт нас всех, отвечаю, с того света вытащил.

Дмитрий поправил воротник куртки и прицельным броском отправил окурок прямиком в проем между мусорным баком и стеной. Получается, туда и целился. Бронированную армейскую форму он носил с первого дня не снимая. Говорил, что того требует протокол, а сам все никак не мог поверить, что форма эта ему так и не понадобилась. Они замолчали, вглядываясь в свои отражения в плексигласе и пытаясь из вороха воспоминаний выстроить какую-никакую хронологию событий.

Билли Хоровитц

Притворившись человеком, решившим успеть напоследок пожить, Курт навязался в гости к Хоровитцу. Лететь им всем в одном отсеке гибернации, но до этого нужно выйти на разгонную траекторию. А на это время главе экспедиции по статусу положены собственные апартаменты. Сильно входить в образ не пришлось – Хоровитц поверил Курту, стоило тому согласиться с ним пить. Договор был простой – вместе приговорить литровую бутылку мутного пойла без этикетки.

– До дна. Иначе – ты меня не уважаешь, – завелся Билли от только что выдуманного им же сценария. – Ты и жизнь тогда, сука, не уважаешь!

– Билли, жизнь я люблю. А тебя я уважаю. Ты не оставляешь людям выбора, твое требование тебя уважать сложно проигнорировать.

Билли задумался и начал буравить Курта слегка остекленевшими глазами. В нем уже явно было как минимум полбутылки того же самого пойла.

– Значит, уважаешь? Значит, друзья будем. Вместе будем. На корабле много всякого сброда. А мы с тобой теперь вместе. Пусть сутки всего – но вместе, – Билли сгреб своего попутчика в охапку и обнял.

Рюмка за рюмкой Курт боролся с литровой бутылкой. Содержимое ее как будто бы не уменьшалось, как будто восполнялось откуда-то, сама судьба издевалась над ним. Если он боролся с бутылкой, то Билли громко жалел, что взял так мало и что скоро придется раздобыть еще. После трех рюмок внимание его притупилось, и Курт, улучая момент, начал выливать мутную жидкость себе под ноги, прямо на матовые плитки пола. Выпитого все же хватило, чтобы язык у Курта развязался, и он решил в последний раз попытаться найти ключ к этому человеку:

– Послушай, почему ты так торопишься умереть, положив всю экспедицию? Почему пытаешься атаковать в лоб?

– Не, Курт, это ты мне лучше скажи, зачем быть дохуя сложным^[1]? Я тоже когда-то давно пришел в военную академию сильно сложным, а уже там уяснил главный жизненный урок. Если крикнули: «Ложись!», то ты лучше падай сразу, размышлять не надо. У нас на сборах было несколько таких вот сомневающихся типа тебя. Им всегда нужно было буквально пару вопросиков уточнить, а потом ситуацию под другим углом рассмотреть, а потом еще что-нибудь. На войне за образование Конгломерата их первых осколками и посекло. Понимаешь, в жизни надо научиться по команде падать мордой в грязь, потому что люди наверху просто так кричать не будут.

Удивительным образом этот человек продолжал практически безукоризненно выполнять предписанную ему работу даже сейчас, когда наградой за исполнение долга являлась почти что гарантированная смерть на чужой планете, а контролировать его на корабле было попросту некому. На службе Хоровитц был на редкость изобретателен в том, что касается несерьезных нарушений – мог протащить почти все что угодно в казарму, мог вынести с оружейного склада все, что плохо лежит, мог в процессе поменять одно на другое, называя это бартером. По молодости он мог пить всю ночь, с утра стоять в карауле пьяный вдрызг так, что никто и не заподозрит, а вечером, не замеченный никем, летел дарить ночь любви буквально любой счастливице, до которой бежать поближе.

Что Хоровитцу было принципиально недоступно, так это критическое мышление. Он жил словно под управлением какой-то давно сформировавшейся и застывшей программы, которая раз и навсегда очертила круг его интересов и определила алгоритм его поведения. Уйти со службы, переехать жить в ту часть Конгломерата, где потеплее, развестись, наконец, с опостылевшей женой, с которой они друг на друга смотреть не могли, Хоровитц не просто отказывался, он даже не понимал, что такие варианты существуют. Сама мысль задавать вопросы как самому себе, так и начальству была давно и напрочь выжжена из его сознания за первые полгода академии. Он был предсказуем, не представлял угрозы, а значит, и сам был в безопасности.

К большому сожалению для него, маленькая часть управляющей им программы, которая определяла степень проступка, однажды дала сбой. Она не смогла отличить деревенскую подругу Машку от командирской дочери Алины. Также программа ошибочно приняла крик «Убери свои поганые руки, козел!» за однозначное проявление симпатии, этим самым несказанно подставив Билли.

– Вот возьмем тебя, – помолчав, продолжил Хоровитц. – В политике ты сечешь, со всеми там наверху наверняка хорошо знаком. Куда ветер дует, ты неплохо улавливаешь. К переменам разного рода – готов. Вооружился планом Б, план В спрятал в заднем кармане брюк. Так объясни мне, твердолобому, как ты тут оказался? Что-то чую я, что не сам добровольно сдал теплое место в Комитете. А я жил как живется, по накатанной. Я тут тоже не по своей воле, только ты еще и подо мной очутился. Так зачем стараться было, Гуггенхайм? Вот и завязывай вопросы задавать, назадавался уже, посмотри, куда тебя это привело. Давай-ка лучше нажремся напоследок. А на новой планете по-мужски выйдем с этими псами раз на раз и посмотрим, кто кого.

Бутылка все же закончилась. Командир экспедиции, матерясь, засобирался на поиски следующей.

– Вот уж не ожидал, профессура, что ты умеешь пить! Ладно, сейчас еще найдем. Пойду, потрясу шваль, точно что-то найдем! – Билли поднялся и, шатаясь, пошел к выходу.

«Встать. Зайти за спину. Ударить ножом, – мысли в голове Курта шли одна за другой медленно и неохотно, дробясь на минимальные компоненты. – Нет. Достать нож. Достать нож, потом встать. А если увидит? Встать, подойти, вытащить нож. Ударить. Несколько раз ударить. Надо наверняка». Простой верный план. Курт встал из кресла, ринулся в сторону Билли, выхватив нож из кармана. Вдруг комната резко накренилась, повернулась на девяносто градусов, и пол неожиданно больно ударил Курта в скулу. Послышался предательский лязг падающего на плитку ножа.

Хоровитц обернулся и смерил взглядом пьяного товарища, растянувшегося на полу.

– А говорил, пить умеешь! Тьфу, нет больше породы в людях, – Билли вновь переключил внимание на дверь и начал бороться с замком. После трех неудачных попыток выбил его прикладом и ушел искать выпивку.

Утро вечера мудренее

«Единственный шанс был. Больше не будет», – Курт встал на четвереньки и дополз до входной двери. Зацепившись за болтающийся на нескольких проводах выбитый замок, он поднялся и вывалился в коридор. – «Времени мало. Зарезать не получится. Я валюсь с ног. Надо думать», – скособочившись в неестественной позе и опершись двумя руками о стену, он перебирал ногами, изо всех сил пытаясь не запнуться. – «Надо протрезветь. С Хоровитцем – напьюсь еще сильнее. Подговорить кого-то? Бред. Думай. Думай!»

Аккуратно, по стенке, Курт вышел наконец в большой хорошо освещенный подготовительный отсек, примыкавший к отсеку гибернации. Все здесь напоминало зал ожидания в аэропорту – множество металлических скамеек со спинками, где как попало сидели и лежали члены экспедиции. – «Горе-колонизаторы, – подумал Гуггенхайм, – интересно, все ли из них осознают безвыходность своего положения?»

Курт добрался до ближайшей скамьи, сполз по свободному сиденью и прикрыл глаза. Мысли вернулись в привычный ему темп, отравленное помойным пойлом сознание перестало нещадно кромсать их на огрызки по два-три слова. «Мне надо его устранить. Надо найти способ. Надо прийти в себя, протрезветь, только ни в коем случае не спать. Сейчас главное – хорошенько все обдумать». Это была последняя мысль, прежде чем теплый воздух подготовительного отсека окутал его и унес далеко от экспедиции и Хоровитца. Курт очутился на огромной сцене, перед сотнями делегатов со всех уголков мира. Он подошел к стойке с микрофонами, приветственно кивнул приятелям в первом ряду и начал свою речь.

– Делегаты. Коллеги. Друзья. Сегодня я официально выдвигаю свою кандидатуру на пост председателя Мирового Комитета Управления. Устаревшие нормы морали и этики неприменимы к калибру проблем, с которыми мы столкнулись. Эти нормы связывают нас по рукам и ногам, обрекая на провал. Мы должны поставить наши интересы, интересы Конгломерата превыше всего. Мы сделаем этот непростой шаг вместе. Я готов взять эту непосильную ношу, готов реформировать МКУ и подготовить его к новой эре. Конгломерат. Превыше. Всего!..

Во сне Курт пересматривал собственную десятиминутную речь, которую неоднократно прерывал шквал аплодисментов. Сойдя со сцены, он чувствовал неизбежность своего триумфа. Он сказал то, что другие не осмеливались произнести вслух. Он победил. Теперь Йозефу ничего не останется кроме как подчиниться и уступить полномочия. А он начнет новую главу мировой истории, и рука его не дрогнет.

Оберегая хозяина, подсознание Курта переигрывало речь раз за разом, отбросив воспоминания о том, что было дальше. Через два дня боевое крыло МКУ совместно с полицией вломились к нему в спальню, по дороге выбив в его вилле все стекла, которые смогли. Ему было предъявлено обвинение в измене класса А, ставящей под угрозу само существование Мирового Комитета Управления. Приговор вынесли в тот же день. В последний момент председатель комитета Йозеф Брендт не преминул продемонстрировать свой бесконечный гуманизм и заменил казнь на место в самоубийственной экспедиции.

Перед гибернацией

– Штурмовики, подъем! – бас Хоровитца раскатился по отсеку, Курт вздрогнул и едва не упал на пол. Голова раскалывалась. – О-о, господин Гуггенхайм! – Хоровитц вернулся к саркастически-вежливому обращению. – Вы у нас ни в коем случае не штурмовик. Вы у нас – глава просвещения и обмена. По совместительству вы еще и крыса, которая оставляет друга один на один с бутылкой. А бутылку друг, между прочим, по всему кораблю полчаса искал… Короче, ты эта крыса, Гуггенхайм. А друг – это я. Бывший уже.

Высказав Курту все в лицо и немного забрызгав его слюной в процессе, Хоровитц отвернулся и полностью переключился на организацию: в основном силой баса, а иногда и прицельными пинками он начал загонять штурмовиков в отсек гибернации.

Само погружение в гибернацию контролировалось лично Хоровитцем, а значит, было простым донельзя. Все на кораблях было рассчитано на один полет, о возвращении никто даже не задумывался. Таймеры всех криокапсул были выставлены на срок в сорок лет. Без них до новой планеты долетели бы лишь несколько сотен глубоких стариков. За сорок лет даже тех, кто не пал жертвой болезней и пьяных драк, одолело бы время.

Хоровитц стоял посредине отсека гибернации и выкрикивал имена, медленно ведя по списку огромным пальцем. Названные члены экспедиции по очереди подходили к криокапсулам и ложились в них, а главный инженер закрывал крышку и вводил команду на панели управления. Один за одним, экипаж корабля погружался в криосон. Все они проснутся через заданный срок, на подлете к обитаемой планете. По крайней мере, таков был план.

Времени у Курта оставалось все меньше, голова гудела. Одолеть Хоровитца физически практически невозможно, да и людей вокруг было слишком много. Перебирая варианты, Гуггенхайм добрался до самого последнего, самого ненадежного.

«Люди вокруг меня знакомы с планом Хоровитца и грезят будущим, в своих мыслях они уже высаживаются на новой планете. Они проверяют магазины, выстраиваются в боевые порядки и думают о том, как бы не умереть в первые минуты вторжения, – Курт нарочито неуверенным шагом пошел в сторону Хоровитца. – Сейчас, когда добрая половина их товарищей уже лежит в криокапсулах, они не готовы думать, анализировать. А значит, у меня есть шанс. Шанс обыграть этого Билли. Он считает, что я отверг его дружбу, его самолюбие уязвлено. Он хочет унизить меня перед экипажем. Этим непременно нужно воспользоваться».

– Господин Хоровитц, – голос Курта звучал испуганно, заискивающе, – Позвольте мне уйти в гибернацию попозже, последним. Это мой первый опыт, и я волнуюсь.

Плотоядная улыбка расплылась по лицу бывшего военного.