Три дня чтения в подарок
Зарегистрируйтесь и читайте бесплатно

Рецензии и отзывы на Один и одна

Читайте в приложениях:
156 уже добавило
Оценка читателей
3.6
Написать рецензию
  • Anais-Anais
    Anais-Anais
    Оценка:
    68
    «Чтоб свято чтить обычные дни-
    Надо лишь помнить:
    От вас—от меня—
    Могут взять они—малость—
    Дар бытия.»
    Эмили Дикинсон

    Вы замечали, что избитая фраза о том, как «встретились два одиночества» содержит в себе задачку по душевной арифметике?

    Одиночество + одиночество = ? Два одиночества? Одно большое одиночество? Новая сущность, возникающая при преодолении одиночества? Трагедия? Комедия? Жизнь?

    Да и вообще, что такое это пресловутое одиночество? Тяжкий крест? Судьба? Независимость? Свобода? Какой ставить знак – плюс или минус?

    Владимир Маканин приглашает читателя поразмышлять над этими вопросами, даже если ответы заранее кажутся очевидными. Текст заставляет не только вживаться в историю, но и погружаться в свои собственные душевные омуты.

    Действие начинается с места в карьер: мы оказываемся в подвале, где «происходило вроде бы нечто общественное», куда буквально с улицы врывается нахальный и решительный молодой инженер Константин Даев, и просто невозможно не проникнуться симпатией к случайно оказавшемуся среди всей этой суеты интеллигентному, мягкому и немного грустному человеку средних лет Геннадию Павловичу. Всё смешивается в этом странном месте – скульптуры и натурщицы, ценители искусства и случайные тусовщики, «хищник» Даев уже выследил молодую и красивую «жертву», и наш скромный герой уже взят в оборот как одинокий владелец свободной квартиры…

    Тот же город. То же время. Привлекательная строго и со вкусом одетая стройная женщина лет сорока идет по улице вся в слезах. Её, способного и ответственного работника НИИ только что грубо и несправедливо отчитал молодой хамоватый начальник. А всё из-за её принципиальности и несгибаемости. Нинель Николаевна одинока и ей абсолютно не к кому обратиться за моральной поддержкой. Неожиданно она встречает бывшего одноклассника, который, вроде бы, и готов выслушать и понять, но все мы знаем о способах «сочувствия», которые используют мужчины по отношению к красивым одиноким женщинам…

    Один и одна. Образованные, глубоко порядочные, с юности увлеченные прекрасным – поэзией, театром, искусством, книгами, ставящие высокие идеи и принципы превыше материальных благ. Типичные «шестидесятники», одним словом. Но за окном уже давно 80-е, и они оба – просто чудаки, сидящие в разных углах двух разных НИИ, застывшие в идейно-нравственной атмосфере своей молодости, словно мухи в янтаре. Красивые, но неживые. Отчаянно одинокие.

    Кроме похожей судьбы Геннадия Павловича и Нинель Николаевну объединяет еще и долгое знакомство с Игорем Петровичем, рассказчиком, от имени которого ведется повествование. Кажется, что он единственный человек, регулярно навещающий обоих «одиночек» отчасти из жалости, отчасти из почти энтомологического любопытства к их образу жизни и мыслей. Ведь у него-то и без них множество дел, жизнь вроде бы «сложилась» - жена, дочка, писательская карьера.

    Раз за разом Игорь выслушивает долгие монологи Геннадия и Нинели, полные горечи, разочарования, разгромной критики «молодого поколения» - приземленного и практичного, самоповторов и сожалений о былом. Яркие, активные и подающие надежды в юности, оба «выброшены с корабля современности» и быстро забыты прежним окружением.
    Повесть практически бессюжетна, более того, и хронология событий нередко нарушается. Герой даже может умереть, а потом вновь и вновь появляться в разных эпизодах. Ощущается, что автору интересны не столько события и динамика, сколько внимательное изучение своеобразных типов личностей двух главных героев сквозь призму взгляда персонажа-рассказчика.
    И как-то совершенно внезапно накрывает осознание того, что дело вовсе не во времени, не в предательстве обществом идеалов шестидесятников и не в каком-то особенном окружении прекраснодушных Героев (именно с большой буквы) зловредными мелкими «приспособленцами», а, собственно, в самих героях. А.М. Горький задолго до 80-х годов 20-го века писал о похожих людях:

    «…несчастным трудно сознаться, что они не умеют жить, и вот они говорят, кричат. И всё - мимо, всё не о себе, а о любви к народу, в которую никто и не верит.»

    Приходит в голову мысль, одновременно простая и жестокая: герои несчастны просто потому, что не умеют быть счастливыми. И повесть Владимира Маканина вовсе не о «развенчании шестидесятников», а об обычных городских невротиках, которые одиноки исключительно из-за своих психологических проблем. И когда я пишу «одиноки», то я имею в виду не только отсутствие у них мужей/жен/любовников/детей, а банальнейшее неумение налаживать и поддерживать живые связи с людьми и отчуждение от самих себя и своих настоящих потребностей.

    Конечно же, автор руками Игоря Петровича в какой-то момент знакомит главных героев. И, конечно же, ничего у них не складывается. Наш неудавшийся «сват» сетует:

    «Случилось самое простое и самое худшее: они так и не узнали друг друга.»

    Но, по-моему, все и проще и трагичнее: они за всю жизнь так и не узнали самих себя. В юности – бросились в активность, борьбу «за все хорошее против всего плохого», чтить «обычные дни» ни пламенному Гене Голощекову, ни яростной Нине-Нинели и в голову бы не пришло. Но жизнь взяла своё. Гена уже давно превратился в Геннадия Павловича с седой щетиной, а все – Голощеков, пожилой юнец, ностальгирующий о временах, когда за ним стайкой ходили молоденькие поклонницы его таланта. Нина-Нинель, сочетающая в себе гордость грузинской княжны с отвагой и бескорыстием женщины, достойной того, чтобы быть названной в честь вождя мирового пролетариата, потихоньку превращается в мелочную мымру – грозу конторских курильщиков и прочих нарушителей ПВТР.

    И, нет, дело не в возрасте, не в усталости и не в апатии, охватившей героев. И в молодости не от хорошей жизни люди становятся активистами. Скорее – для хорошей жизни. Хорошей для себя или для других, не так уж и важно. Важнее другое – само умение жить, чувствование живой жизни, способность к упоению и наслаждению жизнью, талант по-настоящему открываться. Дар бытия, которым была щедро наделена «отшельница» Эмили Дикинсон. Будь герои наделены этим даром, они могли бы сказать другу:

    Я - Никто. А ты — ты кто?
    Может быть—тоже—Никто?
    Тогда нас двое.
    Читать полностью
  • serovad
    serovad
    Оценка:
    20
    ...знаешь: к старости душа мало-помалу пробуждается. Вы будете думать, что вас душит плохо повязанный галстук, а это — душа, ха-ха-ха-ха...

    В выдранной много лет назад из тетради с лекциями по курсу «Актуальные проблемы современной русской литературы» страницы со списком книг, обязательных к прочтению, у меня стоит «Владимир Маканин – «Один и одна». И галочка напротив, что значит – прочитал. Прочитал ли? Вот я углубился в роман. Никаких ассоциаций, ничего знакомого, кроме двух фрагментов про героиню, как она защищала себя от увольнения да как отказывалась от квартиры. Это я мог и из лекций запомнить. Так почему же я 15 лет назад отметил книгу как прочитанную? Я написал преподавателю письмо - о чем он нам рассказывал на лекции, какую проблему отражает книга? Преподаватель не ответил.

    ***

    Полагаю, мои случайные попутчики (ведь читаю я преимущественно в автобусе и служебном транспорте) принимали меня за сумасшедшего, когда я тихо начинал материться по поводу периодическо-постоянной тупизны двух несчастных пожилых людей, которые упиваются-убиваются своим одиночеством, но гордость и слабость не позволяют им восстать против него. Выведенный из себя их упрямством (а также сумбурной структурой романа) я захлопывал ноутбук и бурчал под нос, привлекая к себе внимание. Думается мне, свидетели этого считали, что мне написали что-нибудь неприятное «ВКонтакте» или в «Фейсбуке». А я всего лишь читал.

    ***

    Эта книга о «шестидесятниках». Об их идеалах, нравственном облике сквозь призму их старости, их возвышенности и образе бытия.

    Эта книга о психологии. О психологии одиночества. О том, что бывает с людьми, если они вовремя не создадут семью. О том, что бывает с людьми, если они не найдут близкого по духу человека. О том, что бывает с людьми, если они выпадают из времени. О том, что бывает с людьми, если они уходят в крайности. О том, что бывает с людьми перед пожилым возрастом. И просто о том, что бывает с людьми. И просто о людях.

    Читать непросто, прямо говорю. Рваная структура – рваная композиция. Даже без композиции Хронология смешана (слова Богу, не перемешана вслепую). Так уже в середине книги герой умирает, но до конца романа мы встречаемся с ним не менее часто, как до факта его смерти – то есть постоянно. И концовка внезапная. Просто читаешь, и вдруг заканчивается.

    Но уже на середине ловишь порой себя на мысли – а не утомился ли ты, читая эту книгу? И сам отвечаешь – нет, дочитать можно.

    ***

    Роман «Один и одна» про двух одиноких людей из поколения «шестидесятников». Он – Геннадий Павлович Голощеков – сломанный активист-интеллигент, книгочей, инженер, знаток пяти языков. Она – Нинель Николаевна - не смирившаяся активистка, бывшая комсомолка-походница. Он – не потерявший добродушия, покорившийся судьбе, медленно выдавливаемый из общества человеческий манекен в вечно белоснежной сорочке и отглаженных брюках, ожидающий, что он внезапно станет нужным и его позовут. Она – ставшая желчной и ядовитой мымра, активно выталкиваемая обществом но нее желающая ломаться и борящаяся за себя, не примирившаяся с чужим счастьем и самоотрешенная от него. Он – в минуты отчаяния подверженный апатии, заменивший себе рухнувший внешний мир книгами. Она – в минуту отчаяния травящая себя бытовым газом, требовательная и требующая, испытывающая вину за каждый свой принципиальный шаг. Он, страстно живущий «роем» - по нашему обществом, толпой, общностью, одним словом людьми, просто людьми, любых возрастов и социальных групп, включая молодых хамов. Она, страстно живущая «нашим выводком», как она говорит – людьми своего круга, из поколения «шестидесятников», но не всеми подряд, а принципиальными, не идущими на сделку с совестью, не пасующими перед бытом и жизненными обстоятельствами, не прощающими подлости, духовно возвышенными и одаренными. Вот почему он одинок. Вот почему она одинока.

    Они потерялись в современном мире (в данном случае, я так понимаю, в середине восьмидесятых). Им нужна пара. Ему женщина (желательно молоденькая), ей – мужчина (исключительно из «ее выводка» - черт, как она прицепилась к этому гадкому слову «выводок», - или офицер российской армии в белой фуражке времен кавказской войны). Но ни один из них не сделает решительного шага для того, чтобы найти кого-то. Он – в силу замкнутости и неуверенности в себе. Она – из-за принципиально строгого суждения о людях.

    Вместо этого у них есть Игорь, человек, от имени которого ведется повествование, который заходит к каждому из них раз в полгода, слушает, говорит, читает книги, пьет кофе, курит. Зачем они ему? Не за чем. Кто он им или они ему? Никто. Просто так сложилось, что он к ним ходит, а когда они умрут, это просто закончится, и он это понимает. Они ему не нужны. Он им нужен – как объединяющее начало, как кто-то, с кем еще можно поговорить.

    Если речь заходила об их юности, понятно, что я пересказывал иногда Нинели Николаевне слова Геннадия Павловича, вовсе на него не ссылаясь и подчас не помня даже, чьи слова; а ему, в свою очередь, пересказывал опять же невольно слова и выражения Нинели. Тем самым слова оборачивались. Они возникали как бы из ничего, перепрыгнув промежуток в полгода и больше. Слова кружили в нас, и мы вели долгий и общий разговор втроем, сами того не замечая.

    Именно «объединяющее начало». А вот объединение им не нужно. В определенный момент Игорь с женой сводят его и ее. Но не приживается. Отторгается. Несколько встреч, и они разбегаются, причем настолько, что сразу друг о друге забывают, как о незначительном событии. Вместо этого они вспоминают о своей молодости – о времени, где они были нужны людям, а люди им. Времени не стало. Остались он и она.

    Случилось самое простое и самое худшее: они так и не узнали друг друга.

    В этом отношении у Игоря незавидная миссия – слушать их, старых, вышедших из моды, будучи почти таким же одиноки, как они. Да ,у него есть семья и ребенок, но он одинок, ему чего-то не хватает, именно поэтому с определенной периодичностью он уходит из дома и заходит к ним. Просто так. Ни за чем.

    Что еще сказать? Он умрет. Она останется жить.

    ***

    Как признает сам Владимир Маканин, из его книги мог быть детектив, про то, как двое разведчиков ищут всю жизнь друг друга, но когда находят, их рыбки-ключики на изломе не сходятся – стерлись от времени. И вот они разбегаются, так и не узнавшие и не узнанные.

    Мог быть рассказ – о выдуманных идеалах его и ее.

    Мог быть рассказ о том, как человек прошлого века, точнее литературы прошлого века оказался в наших днях.

    Мог быть о том, что они не из тех, кто умеет добывать блага.

    Но получилось то что получилось – безысходность…

    ***

    Вот и все. Написал рецензию. Я спас эту книгу? Хотелось бы, она того стоит, хоть и ставлю ей «четверку». И галку пожирнее в выдранный листок - теперь уж точно прочитал, не забыть такое.

    Читать полностью
  • FinnertyLeired
    FinnertyLeired
    Оценка:
    17

    Какая, в сущности, смешная вышла жизнь,
    Хотя, что может быть красивее,
    Чем сидеть на облаке и, свесив ножки вниз,
    Друг друга называть по имени!

    - Нина, послушай, это же о нас.
    - И вправду, Гена, какая, в сущности, смешная вышла жизнь...

    Они летели над городом на пушистом белоснежном облаке, очень похожем на большого спящего кота. Если вдруг налетал порыв ветра, то котоблако начинало кукситься, сереть, чернеть, плакать горючими слезами, стрелять молниями из глаз, а хвост его рассекал воздух с тем звуком, что люди называли громом. Она стояла посреди площади, отчаянно пытаясь спасти прическу и платье от внезапного ливня. Он думал, что взять сегодня зонт было удачей, потому что можно пригласить и Ее укрыться под ним. Она же вскочила в первый попавшийся автобус, лишь бы не мокнуть.

    - Нина, а ты знаешь, что про нас написали книгу?
    - Да, Гена, «Один и одна». Несколько нудновато.
    - Что именно, Нина – книга или наша жизнь?
    - Как интересно ты спросил, Гена… Сперва я думала про написанное, а теперь получается, что нечего на зеркало пенять, коли рожа крива?
    - Неужели, Нина, мы действительно жили так скучно, так серо, так печально?
    - Конечно, нет, Гена! Ты же помнишь, с чего все началось? С нашей юности, с оттепели, когда мы все горели, делали, жили!
    - Нина, но начинается все обычно с детства. Вот расскажи, какое оно было у тебя?
    - Не помню, Гена. Может, это ужасно, но у меня провал здесь, я осознаю себя только с юности. А ты?
    - Это странно, Нина, но моя жизнь тоже начала с того самого съезда КПСС, после которого мы стали легендарными шестидесятниками.
    - Но это же было прекрасное время, Гена, помнишь, физики и лирики, походы, стихи, театр…Ах, театр. И мы все были вместе, все делалось сообща, спорили, мирились, ратовали за справедливость, осуждали трусость, работали, творили!
    - А что случилось потом, Нина?
    - Не знаю, Гена, все вдруг стали семейными и не стало нас…
    - А я, Нина, прогорел как хворост – вспыхнул, обдал жаром и стал пеплом…
    - Потом, Гена, обжегшись на молоке, ты стал дуть на воду, и так не вернулся в общество, не веря в себя, думая, что теперь если ты и загоришься, то все снова станет лишь пылью, а полноценного костра тебе не видать.
    - Печально, Нина, но это так. Ни жены, ни друга, ни приятеля-коллеги, даже кот от меня сбегает. И сил нет, чтобы выйти из этой некомфортной зоны комфорта, как бы странно это не звучало.
    - И тем не менее, Гена, ты старался видеть, слушать и слышать людей. И даже знакомился с молоденькими девушками.
    - Пустое, Нина, дело было. Может, я просто лентяй? Я сразу хотел жену, а вот долго искать, ухаживать было тяжело.
    - Я тоже, Гена, никак не пойму, почему осталась одна. Я не урод, а весьма изящна. Интеллигентная, умная, со вкусом, хозяйственная, хорошая работница, всегда была активисткой. А я «одна, совсем одна...С моим здоровым коллективом!»
    - Нина, по-моему, тебе были совсем неинтересны люди, а потому и не нужны на самом деле. Походы, дискуссии, театры – вот это тебе было необходимо. Через это ты жила. А вот люди…
    - Неправда, Гена, ко мне приходил Игорь и мы подолгу с ним говорили.
    - А о чем, Нина? О тебе же и разговаривали, о твоем одиночестве, о твоих мечтаниях, о твоей жизни и том, как они шестидесятников вытеснили…
    - Как горько звучит правда, Гена. Я и действительно сначала презирала людей за их стремление к семье, а потом, может, на фоне того, что и самой где-то в глубине души хотелось того же, но не моглось, отгородилась от всех ширмой, спряталась в кокон.
    - И пестовала свое эго, Нина, возвышая себя и теряя любовь…
    - Помню, Гена, любовь уходила из меня, уходила со способностью сочувствовать, дружить, понимать, сострадать – искренне, чисто, тепло.

    Белоснежное и пушистое котоблако проснулось, потянулось, выгнулось и встряхнулось. И полетели на землю шерстинки-снежинки. Он с улыбкой смотрел на Нее. Она подумала, что из-за дурацкого снегопада у нее размазалась тушь, и поспешила зайти в ближайший магазин, чтобы посмотреться в зеркальце. Он погрустнел, Она снова сбежала, а можно было прогуляться в этот снежно-теплый день…

    - Нина, а может, мне надо было устроить маскарад и явиться к тебя ряженым в военную форму и с усами? Или попросить Игоря невольно подстроить нам встречу в театре? Может, я не офицер, но все же интеллигент и за две минуты могу высмеять любую современную пьесу?
    - Знаешь, Гена, мне кажется, что я не выдержала бы рядом с собой реального человека. У меня был идеальный образ для города и для отпуска. Идеальный образ для грез. Но не для жизни. Я бы не перенесла, что тот мой седой интеллектуал ест, пьет, спит, храпит…
    - Увы, Нина, даже у офицеров случается насморк.
    - Вот-вот, Гена, в то же самое время мы знаем, что случается с любовью идеальных людей. Ты ведь помнишь Ариадну и Солаля ?
    - Нина, и тем не менее, Игорь считал, что мы могли бы стать прекрасной парой, но почему-то не узнали друг друга…
    - Может, Гена, мы все-таки не подходили друг другу. Ведь Айя и Леон , такие разные, все-таки встретились, узнали друг друга на каком-то далеком острове.
    - Нина, а почему ты думаешь, Игорь ходил к нам? И не кажется ли тебе, что мы его самым наглым образом использовали в качестве единственного собеседника?
    - Думаю, Гена, это был симбиоз. Он давал нам разговор и ощущение нужности, а он изучал нас как отличные экземпляры человеческого одиночества. Ты только почитай, как дотошно он описал все наши мысли, чувства, желания, попытки…
    - А ведь он, Нина, наш человек.
    - Игорь был нашим, шестидесятником, и в тоже время уже нет, Гена. У него даже детство было. Да и не потерял себя, как мы когда–то. Если сбегал от семьи, то не в одиночество, а в компанию…
    - Нина, а ты жалеешь о такой своей жизни?
    - Когда я была там, Гена, то жалела и отчаянно мечтала наяву. Но почему-то ничего не меняла, значит, не так уж было и нужно?..
    - И получается, Нина, как бы ни говорили о том, что человек вполне самодостаточный превосходно себя чувствует даже в вечном одиночестве, то это не так. Ведь хотелось, хотелось снова почувствовать себя живым.
    - Гена, но вот сейчас мы вместе. Как думаешь, этот тот самый рай, о котором писал Игорь, в котором мы тоже не узнали друг друга?
    - А может это наш общий ад, Нина? Ад, в котором мы вынуждены покинуть свое одиночество и быть всегда вдвоем за то, что не нашли ни друг друга, ни кого-то еще тогда?

    Мурчащее котоблако грело свою спинку под солнцем, а люди шли и сетовали на очередной пасмурный день. Вдруг котоблако открыло глаза, и два солнечных луча, вылетев из них, выхватили из толпы двух человек. Он и Она шли навстречу друг другу. Шагали в безликой толпе. Но вдруг два пятна света будто сделали их яркими, цветными, заметными друг для друга. Он улыбнулся Ей. И Она пошла рядом с Ним в одном направлении.

    Читать полностью
  • antonrai
    antonrai
    Оценка:
    17
    Константину Даеву было уже тридцать пять лет, и он крепко стоял на земле.

    В романе «Один и одна» Маканина присутствует один такой не самый приятный на свете персонаж – некий Константин Даев. Хамоватый, грубоватый, пробивной. Anais-Anais , написавшая недавно рецензию на роман, даже предложила ввести термин «даевщина» - по аналогии с «обломовщиной». Что ж, предложение, по-моему, весьма здравое. Вот только каковым может быть наполнение термина? С чем ассоциируется Даев в первую очередь – я бы сказал, с нахрапистостью. Этот малый своего добьется - своего куска, что мяса, что живой плоти не упустит. Урвет и не подавится. Но сама по себе нахрапистость явление не слишком оригинальное, чтобы привязывать его конкретно к Даеву. Что бы еще прибавить к нахрапистости? Пожалуй, пошловатость. Все у Даева как-то нарочито пошло-приземленно, все сводится к попить-поесть-переспать. Итак, даевщина - пошлая нахрапистость. Но ведь и пошлость тоже, я бы не сказал, чтобы была какой-то особенной характеристикой именно Даева.

    Тут полезно вспомнить о специфике обобщений, осуществляемых по именам конкретных персонажей. В таких случаях конкретика оказывается чуть ли не важнее обобщения. Вспомним того же Обломова. В Обломове определяющей характеристикой является беспробудная лень, но вместе с тем определять Обломова через лень было бы неверно. Обломов – это Обломов, и лень у него особая, обломовская. Поэтому, когда мы говорим «обломовщина», то в первую очередь и представляем себе самого лежащего на диване Обломова, а уже отсюда и несколько обобщаем этот образ и, сами развалившись на обломовском диване, мним себя обломовыми. Первична, следовательно, не обобщенная лень, но конкретный ленящийся Обломов.

    Отсюда, чтобы понять, что такое "даевщина", куда полезнее сконцентрироваться на конкретном данном нам в повествовании Даеве. Я приведу четыре примера из его жизненной практики – из них я думаю, и станет яснее, какое содержание мы можем вкладывать в понятие «даевщина», придерживаясь пошлой нахрапистости как обобщенного ориентира.

    Эпизод первый. Даев знакомится

    Дальше...

    Ну, сам по себе стиль знакомства Даева предсказать несложно: все нахрапом, нахрапом. Пока не познакомится - не отцепится. Не сказать, чтобы необычный способ. Но уже и здесь можно отметить одну черточку, которая высвечивает Даева с его особой, даевской стороны. Вот он познакомился с облюбованной женщиной…

    Он как бы воочию создал собой и своей энергией черту (границу) и отстранял за эту черту всех других, познакомившихся прежде него и теперь также пробовавших подойти или хотя бы пробиться к красивой облюбованной им женщине. (Он стремительно оглядывался и хрипло вдруг шептал, придвинувшись совсем близко: «Мужик, уйди. Мужик, прости, но тут все забито!» — он и доверительно шептал, и в то же время с чувством своей правой хамской силы хрипел прямо ему в лицо, пока «мужик» не отходил в сторону.)

    Это уже не просто хамоватый нахрапистый мужик – тут уже лицо самого Даева проглядывается, а в самом этом лице – некое достойное обобщения социальное явление. Уйдите, все забито! Я забил, Константин Даев. Точка.

    Эпизод второй. Даев приходит в гости

    Как вы уже догадались, трудно найти более деликатного человека, чем Константн Даев. А деликатность – это прежде всего внимание к переживаниям других людей. И вот, представьте себе, что вам понадобилось воспользоваться квартирой довольно случайного знакомого. Ну, как-то неловко. Да что там неловкого-то? Друг он вам или не друг? Ну, как друг, сказано же – случайный знакомый. Э, это по нашим серым меркам. А по меркам Константина Даева - с кем он пересекся, тот ему и друг. Пересекся с Геннадием Павловичем – значит, Геннадий Павлович ему друг. А если кто ему друг, то и квартирой его он может пользоваться как своей собственной. Ну и пользуется.

    И уже на следующий день вечером Даев привез свою красавицу в дом к Геннадию Павловичу, сумев-таки и отыскать ее после работы, и каким-то образом встретиться, и уговорить. Дело было решенное, понятное. Для Геннадия Павловича, однако, оно оказалось непредвиденным и явно неожиданным, так как Даев, что называется, нагрянул часов в десять вечера; он вошел с красавицей в прихожую и, отряхивая с ее шубки снег, мигнул Геннадию Павловичу именно как о деле понятном, хотя они вовсе ни о чем не уславливались, после чего прошел с своей милой прямиком в дальнюю комнату. Геннадий Павлович так и остался стоять меж прихожей и кухней, пребывая в растерянности.

    Для меня это чуть ли не самый яркий характеризующий Даева эпизод - эпизод, приподнимающий Даева до уровня «даевщины». Это надо уметь – вот так вот в гости как к себе домой ходить. Снимаю шляпу и пребываю в растерянности – наряду с осчастливленным неожиданной «дружбой» Геннадием Павловичем. Ну а главное в друге что – чтобы глаза не мозолил. Квартирку предоставил и сиди себе в уголке, не мешайся:)

    Эпизод третий. Даев устраивает друга на проживание

    Впрочем, не будем клеветать на Даева. Он действительно готов и за друзей вписаться. Приезжает, например, в город Москву его друг – алтаец Олжус (тоже, кстати, разновидность Даевых). Приехал, надо устроить человека. Даев и устраивает – очень по-своему, по-даевски:

    Свернув с Садового, машина устремлялась теперь по улицам то к одной, то к другой группе домов: Константин Даев вновь заезжал к своим многочисленным знакомым, но на этот раз заезжал он к знакомым исключительно женского пола и с новой заботой — поселить, устроить. Поднимаясь вместе с Олжусом в ту или иную квартиру, Даев показывал его и аттестовал как прекрасного будущего жильца, называл сумму, однако раз за разом неизменно получал отказ. Что делать: жизнь подчас непонятна. Никто из его знакомиц поселить на время его лучшего, близкого, ближайшего друга не желал, притом что некоторые удивлялись, даже и оскорблялись: с чего это он, Костя Даев, решил, что она, Валя (Ира, Женя, Лариса, Вера...), пускает жильцов? Были свои отношения, были свои и взаимные надежды, но о жильцах она, Валя, и думать не думала. Да никогда! Да ни за что на свете!.. Но ведь на улице пурга и ведь как уютно было бы сейчас на кухоньке, где приглушенный свет лампы и милое женское воркование за чаем! Но ведь она уже сказала — нет. Слово за слово, и некоторые из них — Лариса, Вера — начинали чуть ли не в голос кричать о том, что пурга и снегопад бывают каждую зиму и что пурга не конец света, но тогда уже Даев обижался за своего лучшего, близкого, ближайшего друга и, в свою очередь, кричал на них. Костя Даев уходил и пушечно хлопал дверью. Он, мол, отныне сюда — ни ногой!

    Ха-ха! Я так и вижу буквально физическое недоумение Даева – ну почему пускать не хотят? Собственно, тут, конечно, ниточка ко второму эпизоду тянется. У Даева весь город «друзей», а у каждого друга – квартирка «на случай». Как же может друг не пустить, если надо? Что за друзья такие пошли? Тьфу, а не друзья. Один он, Даев, человек широкий и благородный, а все остальные так – жмоты какие-то прижимистые. Но Олжус тоже хорош – уж сам-то бы он, Даев, как-то бы да устроился. В общем….

    Эпизод четвертый. Если друг оказался вдруг…

    В общем, друг оказался вдруг…

    Он проснулся оттого, что машина стала, — Даев высаживал Олжуса прямо посреди улицы, посреди суровой зимы. Он пожал алтайскому приятелю руку. Он дал ему какой-то сомнительный адрес общежития и сколько-то денег. Мол, не скучай...
    Олжус молча стоял возле машины.
    — Прощай... Что поделаешь, если ты невезучий! Мне пора!... — крикнул Даев в раскрытую дверцу машины, после чего, обрубая окончательно, хрястко захлопнул дверцу.
    И велел таксисту ехать дальше.
    Геннадий Павлович оглянулся — человек в малахае, уменьшаясь, делаясь издали похожим на темный кокон, стоял с чемоданом посреди огромного заснеженного города; было видно, как отделяет его опустевшее Садовое кольцо и как по всей своей шири кольцо прочерчивается быстрой легкой поземкой. Обтекаемый снегом и ветром, Олжус не шевельнулся, так и остался стоять — без ночлега, с небольшим, вероятно, количеством денег.
    — Жаль его — мороз нешутейный, — робко заметил Геннадий Павлович Даеву.
    — Не люблю невезучих.
    — Но он не замерзнет?
    — Вот еще! Он в снегу спать может...
    Помолчали. Даев насвистывал.

    Думаю, этих трех с половиной эпизодов вполне достаточно, чтобы нарисовать предварительный портрет-характеристику Даева; чтобы понять всю силу его специфически-даевской пошлой нахрапистости и перебросить мостик к попытке обобщающего термина – «даевщина». Давненько в моей жизни Даевых не было, и, надеюсь, не будет:)

    Читать полностью
  • readernumbertwo
    readernumbertwo
    Оценка:
    12

    Роман "Один и одна" позиционируется как "покушение на миф о шестидесятниках". И это, конечно, далеко от реальности.

    В центре внимания автора оказываются одинокие герой и героиня, которые так увлеклись общественным, что забыли о личном. Каждый из них тяготится одиночеством, но даже друг с другом, не смотря на общие идеалы и ценности, они не могут найти общий язык, так как их разводит идеологический конфликт. Вот только об этом ли книга? Хотел ли автор сказать о том, что индивидуальное, личное должно быть более важным, чем общественное?

    Мне кажется, что книга совсем не об этом.

    Если присмотреться, то становится понятным то, что главных героев вовсе не два, а три. У нас есть те самые "общественники" - женщина за 40 и мужчина за 50, но кроме них есть ещё и рассказчик, наблюдатель - мужчина, который немного моложе героини. Именно его глазами мы смотрим на тех, кого можно было бы считать основными героями. Именно в его опасения о их судьбе мы погружаемся, его страхи о будущем впитываем.

    У этого человека есть жена (при этом молодая, то есть он не погружён в "шестидесятничество", те ветры дуют на него только в гостях у одного и одной), ребёнок, какие-то друзья и коллеги. При этом несколько раз в год он захаживает к одиноким героям, тяготится этим, но ходить не прекращает.

    Казалось бы, показателен вот этот диалог:

    – Знаю: я стар.
    – Вы не стары, Геннадий Павлович, вы холодны.

    Есть двое мужчин. Отбросим возраст и подумаем о более молодом как о том, кто просто может быть в паре, может быть неодиноким. Думаем, а на ум только и приходит вопрос о том, насколько вообще каждый из нас способен быть неодиноким.

    Вот герой-рассказчик у Маканина, казалось бы, устроен и по-своему обласкан судьбой. При этом с женой у них ощущается явный рассинхрон, а раз в год его и вовсе накрывает желание на некоторое время уйти из дома. И он уходит.

    "Ни ум, ни познания – ничто не имеет самостоятельного смысла, если ты не роен, не растворен в шумном и большом рое. Более того: и ум, и познания, и силы увядают, гаснут, становятся нестимулированными и в конце концов ненужными".

    Героя-наблюдателя влечёт рой и потому он каждый раз возвращается к семье? У меня сложилось впечатление, что к одному и одной он ходил, кроме всего прочего, и для того, чтоб ужаснуться и захотеть держать себя в руках и в рамках, не выпадать из роя, не хотеть отойти, уединиться. Возможно, это была снования причина. И это работало.

    Почему-то мне постоянно приходила ум фраза из фильма Вуди Аллена "Интерьеры" – "Ты живёшь только в глазах других". Какой-то прямо тягостный и вынужденный синергизм.

    Книга Маканина заставляет задуматься не столько о том, что всем нужна пара и вписанность в социальное для спокойной и счастливой (?) жизни, сколько о том, действительно ли мы хотим быть с кем-то из-за того, что этот кто-то хорош для нас, нам с ним приятно, мы хотим видеть его в своём будущем, а не из-за того, что мы просто боимся, что настанет время, когда нам некому будет подать тот самый пресловутый стакан воды.

    Роман "Один и одна" – история не о шестидесятниках, а о людях вообще. Он универсален. Однако, если вам около тридцати или больше, то вас могут посетить тягостные думы, а катарсиса не будет.
    Тем не менее, не смотря на достаточно тяжёлое содержание, книга читается легко – слог у Маканина прямо дивный. Вот ради последнего можно и прочесть.

    Читать полностью

Другие книги подборки «Владимир Маканин (13.03.1937 – 01.11.2017)»