Вор сплюнул и двинул небрежной походкой к кострищу. Ему ни в коем случае нельзя было показать, что он нарушил святая святых: рассказал то, о чём говорят между собою уркаганы. Да ведь чёртова культура делала поганое дело, поливая живительной влагой задубевшую душу. Иногда они трепались с Французом в библиотеке «за жисть». И Семён Семёнович считал Танича отличным мужиком, даже породистым, не зря же тот – «Француз». Говорит, воевал, даже ордена имел, хотя на лесоповале через одного герои! Вору было непонятно другое: нафига Мишаня с такой мутотой связался, не отсидев полсрока?

***

Танич подхватил фурункулёз уже на первом году отсидки, и ноги стали гнить. Из-за этого его перевели бухгалтером на продсклад. Точнее, он сам вызвался, ибо – несмотря на фартовость должности – никто на неё не просился. Прежнего бухгалтера уркаганы подняли на ножи за то, что он мало выписывал им хлеба.

– Я пойду, – сказал Танич. Коли ноги еле ходят, да ещё заработал «тубик», что ему терять? Всё равно как сдыхать.

Уже к вечеру в столовую явился посыльный от воров Набоко:

– Хранцуз, блатные велели, чтобы выписывал им пайку побольше, грамм на пятьдесят. Шо передать?

Пожилой украинец, служивший ординарцем у Махно, иногда предпочитал говорить на «мове».

Танич проткнул Набоко колючим взглядом. Тот попятился, но упрямо добавил:

– Наверно, когда кашеваришь на кухне, себя не обделяешь. А воры должны голодать, а? Не по понятиям это.

– Значит, другие пусть от голода пухнут, а я им птюхи ещё урежу? – глухо возразил Француз и закашлялся.

– А кого еб…т чужое горе? – хохотнул Набоко.

– Сам всё увидишь, – Танич демонстративно отвернулся. Повторно подумал: «Всё равно сдохну. Хотя теперь не по-геройски». Да мало ли сгинуло в застенках настоящих героев войны и труда, любимцев публики и гениев науки? Никому нет дела, коли высыплется ещё одна песчинка из сталинских часов. Он дважды совершал подвиги ради любимой Родины, а теперь вот умрёт по её же прихоти. Правы поэты: нет правды на земле! Таничу даже считать циферки перехотелось. Сколько ему осталось жить – сутки? Михаил закурил, закашлялся от дыма. Придавила его тоска тяжеленой сосной так, что не выбраться. Перед ним возник образ вора Прищепы: «Не простит мне того проигрыша. Теперь точняк замочат».

***

– Говоришь, ништяковый катала³, шаришь в лакшах⁴? – произнёс Прищепа. – Ладно, вор держит слово. Бери своё…

Он кинул совершенно новенькую тельняшку Таничу, которую только что проиграл в подкидного дурака. Кореша Прищепы, сидевшие вкруг, волками посматривали на Михаила.

«Да, браток, не получилось по-твоему», – торжествовал Танич внутренне. Но в лице не переменился, лишь слегка улыбнулся:

– Фортуна – она такая, к одним – смазливым личиком, к другим – задом. Её желанья не угадаешь.

Дело происходило в ноябре 1947 года на Соликамской пересылке, куда сутки назад прибыл «столыпин» из Ростова. Несколько вагонов с зеками торчали в железнодорожном тупике, и все уже измаялись от неизвестности. Спать холодной осенней ночью было совершенно невозможно. Михаил с другом Никитой согревались, прижавшись друг к другу. Их двоих, да ещё одного, студентов строительного института, объединили знаменитой 58-й статьёй – за антисоветскую агитацию.

На вечеринках они болтали, не заботясь по юности: мол, ищут шпионов, даже среди дворников! Не подозревали, что четвёртый – как бы дружок Жосик – строчит на них доносы уже год. Вот и загребли Михаила с приятелями – казаком Никитой из станицы Багаевской и минским евреем Ильёй, у которого семью расстреляли фашисты. Нет правды на Земле…

Михаил сломался после десятой ночи допросов:

– В самом деле, говорил, что немецкие радиоприёмники «Телефункен» отличные, и дороги в Германии хорошие. Но ведь не саму жизнь за границей восхвалял! Не зря же мы немцев разбили.

Не поверили ни ему, ни подельникам. Всех связали, как редиску в пучок, дали срок и отправили по этапу в Сибирь. Позже Илья затерялся на пересылках.

***

Они едва дождались утра. Сейчас явится вологодский конвой для пересчёта. Сначала он выстучит деревянными молотками вагонную клепку: не отломана ли где? Потом откроет засов на теплушке и послышится зычный ор: «Прыгаем, и влево – пулей!».

Это происходило уже на многих станциях, и волей-неволей зеки привыкли к жестокому ритуалу. Они тут же садились на корточки и ждали, когда их пересчитают, как баранов. Шаг вправо-влево – стрельба на поражение.

В вагон на сорок рыл забрасывалось несколько кирпичей хлеба. Пока бедолаги карабкались в вагон, успевали ещё получить увесистыми молотками по спине. Засов запирался до следующей остановки, после опять команда «Прыгаем, и влево – пулей!».

Дверь уже закрывалась, когда Михаил подскочил к ней, просительно сказал скуластому солдату:

– Слышь, браток, не обменяешь тельник на картоху? Тельняшка новьё!

Охранник помедлив, хмыкнул:

– Щас узнаю.

Через двадцать минут засов вновь загремел:

– Давай тельник.

Взамен сунули котелок с картошкой, килограмма на два! Не пожалела охрана даже немного дровишек – чай, и в ней не одни звери.

Тут же растопили печку в вагоне, поставили котелок с водой. И вот уже прямо на полу обед, как почти у нормальных людей. Нашлась даже соль – крупная, но изумительная! В общем, Михаил с Никитой сами навернули райский деликатес и даже угостили оголодавших соседей по нарам. Из другого угла за ними с насмешкой наблюдали наетые морды блатных – у них-то с харчём всё было зашибись. Потому ржали над «политическими»:

– Вы – придурки! Навеки останетесь виноватыми, за вами будут следить повсюду. Зато мы, уголовники, лишь воруем, и виноваты лишь временно. Выйдем на свободу с чистой совестью, и… Опять за своё. Ещё коммунизма дождёмся, когда на халяву водки можно будет попить!..

Однако позже Прищепа угрожающе обронил:

– Гляди, при случае сочтёмся…

И слепая судьба всё-таки свела Михаила с Прищепой в Мысинском отдельном лагпункте.

***

– Хранцуз, блатные сказали, тебе не жить… – на пороге опять появился Набоко. Его фигура в чёрной телогрейке и треухе на фоне пара от жестокого мороза чудилась демоном. Свиные глазки из-под надбровных дуг, как у обезьяны, злобно поблёскивали.

У Михаила всё оборвалось внутри. Будь ты самым отъявленным смельчаком, но слышать смертный приговор себе спокойно невозможно. И страшно, что находишься, вроде бы, среди людей, но никто не поможет! Обращаться к охране и «кумовьям»? Они нагло посмеются. К мужикам? Каждому своя рубаха ближе к телу! Никита? Да что он сделает? Его заодно порешат. Связываться с ворами никто не желал – волчья стая в пять-шесть человек держала в страхе лагерь в тысячу человек.

Зеки знали, что воры на всё пойдут, чтобы доказать злобную силу и безрассудность. Редко какой мужик способен на дикий поступок, как они. Убить любого или даже себя они могли запросто. Масть блатных считалась чуть ли не бессмертной, с ней считались даже граждане начальники. Именно блатота определяла порядки в зоне: как скажут, так и будет. И сколько не вопи, зарежут, как свинью. Боязнь за собственную шкуру парализовывала остальных осуждённых.

«Как строить светлое будущее, так начальнички заставляют скопом, а как будут убивать тебя, никого рядом не окажется, – подумал Танич. – Что за страна? Половина сидит, половина охраняет!» Серая пустота вкрадывалась в душу. Всё стало безразлично.

Набоко хлопнул дверью, скрывшись в стылых сумерках. А Михаил безнадёжно махнул рукой, уже ни к кому не обращаясь:

– Чёрт с вами всеми.

«Но жизнь дорого продам», – добавил с остервенением в мысли.

Надо было собираться в барак. Он ещё раз глянул на почищенные шнырями котлы, убедился, что перловка залита на ночь водой, выпил водки из заначки. Затем сунул за пояс кухонный нож и вышел наружу.

В лицо диким зверем кинулся ветер – резкий, обжигающий. Полная луна пыталась вырваться из-под тучевых клякс.

До барака было метров сто. Тяжёлым шагом Михаил направился к нему по утоптанной в снегу дорожке. Тусклые лампочки на «запретке» окрашивали в жёлтый свет лишь круги вокруг себя. Вдалеке едва виднелись неровные зубцы леса.

Оставалось совсем немного, когда от ближайшего здания отделились две тени. Они сторожко шли среди сугробов. От лунного света в их кулаках блеснули лезвия заточек. Михаил приостановился в нерешительности. Но потом вскинулась гордость: «Против танков со своей пушкой выстоял? Так чего мне бояться этих огрызков?». И медленно пошёл на них.

Внезапно с другой стороны барака тоже заскрипел снег. Михаил повернул голову и увидел, как из-за угла вываливает толпа. Нихрена себе!..

Толпа всё прибывала, вытягиваясь вдоль барака. Она молчала, но от неё веяло некой угрозой в направлении теней.

Тени замешкались, затоптались, сплюнули и скрылись в темноте.

Михаил подошёл и выдохнул:

– Спасибо, братцы, большое спасибо.

Его ободряюще похлопали, грубо заржали:

– Не ссы, Француз! Что, сдрейфил? А кто кормить нас будет?

Танич заметил Никиты, и его осенило:

– Твоя работа, кореш?

– А ты как думал? Сказал мужикам, коли не вступимся, так сдохнем с голодухи.

Все потянулись в барак. Михаил поковылял тоже. Зашёл внутрь, скинул фуфайку, закурил. Потом прилёг на нары и прикрыл веки. Надо было спать, завтра спозаранку вставать. Однако ещё полночи кряхтел и ворочался. Нет, не всё потеряно! И не зря он отказался от доброго совета зоновского лепилы: «Давай отрежем загнившие ноги, пока гангрена не началась». «Чёрта с два! – ответил он. – Тогда точно загнусь тут, и свобода даже обо мне не вспомнит».

Проваливаясь в сон, Михаил вспомнил последнее о фронте: очнувшись после взрыва над землянкой, подумал в тот раз о себе: «Бессмертен…».

***

На следующее утро вновь объявился Набоко. Бросил небрежно:

– Хранцуз, блатные сказали, хай живе.

Танич усмехнулся, глядя на него: «Паршивая овца…».

Он вновь ковылял на больных ногах вечером к бараку и размышлял: «Странные у блатных законы, странные. Никогда не понять их изломанную логику. Не удивлюсь, что кто-кто всё-таки затаил «жлобу» на меня».

Открыл дверь, шагнул внутрь. Закрыл и открыл глаза, чтобы быстрее привыкнуть к сумеречному свету. Сделал первые два шага вперёд. И сам не понял, как успел отклонить голову чуть в бок.

Из полумрака и дыма сверкнул металл. Вращаясь, мимо пролетел топор и вонзился в косяк. Танич замер в наступившей тишине. Десятки глаз уставились на него с нар.

– Них…я себе… – произнёс кто-то.

В проходе между нар появился Прищепа. Он огляделся:

– Что за шухер на бану? Кто бросил топор?

Вопрос был напрасный. В конце прохода стоял беспредельщик Болт. Он не был вором, но слыл опасным типом, его побаивались.

«Решил выслужиться, сука», – определил Михаил.

– Разве не знаешь, что слово вора – закон? – прохрипел Прищепа.

Болт осклабился:

– Разве я не прав?

– Я отвечаю лишь на вопросы ментов, – повысил голос вор. – Если захочу… Выйдем на свежий воздух.

Повернулся к кентам:

– Пойдём…

Назад вернулись только блатные. А лепила после поставил диагноз: Болт «откинул копыта» от тубика. Даже на зоне не убивают без приговора.

…

«Спасибо отцу, что научил премудростям карт, – подумал Михаил. – Надеюсь, старик, ты гордишься сыном там – на небесах. И наверняка знаешь, через что пришлось пройти, чтобы одолеть мне в картах саму судьбу».

Жгучей ностальгией отозвалась юность в Таганроге. Помнится, мать Михаила никогда не опасалась за азартного муженька – тот мог развлекаться до бесконечности в домино и шашки, но из дома ничего не проиграл. Ведь в карты не было ему равных! И сын допоздна засиживался рядом в преферансовы ночи, когда к ним захаживали такие же любители пощекотать себе нервы.

Танич повернулся к Лидии:

– Пошли, любушка. Чтобы научиться играть в карты, иногда надо ставить на кон свою жизнь. В картах шанс не запрещён.

Он взял под ручку самую лучшую для него женщину в мире и повёл её, тихонько мурлыкая:

– Мало шансов у нас, но мужик-барабанщик, что кидает шары, управляя лото, мне сказал номера, если он не обманщик…