Город горняков был огромен. Четырёх- и пятиэтажные дома, асфальтированные улицы, трамвайные пути, гудки автомобилей — всё это обрушилось на него лавиной звуков и красок. Но сильнее всего поразил запах. Сладковато-тяжёлый, с примесью мазута, железнодорожной гари, разогретого гудрона и мелкой угольной крошки, которая висела в воздухе сероватой дымкой. Этот запах проникал в одежду, в волосы, в лёгкие. Позже Алексей узнал, что местные жители давно перестали его замечать — принюхались. Но для него, выросшего среди сосновой смолы и речной свежести, он стал первым, самым главным знаком новой жизни.

Он взял себя в руки и пошёл искать Горный институт. Тот оказался серой громадиной сталинской постройки на центральной площади. Четыре массивные колонны у входа, широкая лестница с выщербленными ступенями, на которых, несмотря на ранний час, уже сидели студенты — курили, смеялись, листали конспекты. Алексей поднялся по ступеням, чувствуя себя песчинкой перед этим величественным зданием.

Вестибюль встретил его прохладой и запахом известки, смешанным с вездесущим угольным духом. Высоченные потолки с лепниной, мраморные полы, длинные коридоры, уходящие в загадочную перспективу. На стенах — портреты шахтёров-стахановцев, карта угольных бассейнов СССР, доска почёта. Алексей нашёл деканат, отстоял небольшую очередь, подал документы. Строгая женщина в очках, проверив бумаги, выдала ему направление в общежитие. Всё это заняло часа три, и к полудню он уже стоял перед общагой на проспекте

Строителей.

Общежитие было длинным пятиэтажным зданием с облупленным фасадом и вечно хлопающей входной дверью, которую не держала никакая пружина. На вахте, в крошечной остеклённой будке, сидела комендантша — суровая тётка с пучком седых волос на затылке и острым, всё подмечающим взглядом. Увидев Алексея с чемоданом, она поджала губы и строго произнесла:

— Новенький? Слушай правила: после одиннадцати вечера в общежитие никого не впускаю, хоть замёрзни. Курить только в форточку на кухне — увижу в комнате или в коридоре, выселю. Девушек после девяти чтобы духу не было. Комендантский час — святое. Нарушишь — вылетишь, и никакой декан не поможет. Понял?

— Понял, — ответил Алексей, стараясь звучать уверенно.

— То-то же. Комната твоя — четыреста двенадцатая, четвёртый этаж, прямо по коридору и направо. Соседи уже там, знакомься. И смотри мне, без фокусов.

Он кивнул, взял ключ и пошёл к лестнице.

---

Глава 4. Четыреста двенадцатая

Комната оказалась небольшой, но светлой благодаря единственному окну, выходящему на юг. Солнце заливало её почти весь день. Вдоль стен стояли три железные кровати с панцирными сетками, застеленные казёнными серыми одеялами. У окна — стол, заляпанный чернилами, выжженный сигаретами и исцарапанный ножом. В углу — платяной шкаф с перекошенной дверцей, которая держалась на одной петле, книжная полка и три разномастных стула: один без спинки, другой с подвязанной верёвкой ножкой.

Когда Алексей вошёл, в комнате уже сидели двое.

Первый — здоровяк с красным, обветренным лицом и большими, как лопаты, ладонями — сидел на кровати и чистил яблоко огромным складным ножом. Он поднял голову, оглядел Алексея с ног до головы и широко, открыто улыбнулся, показав щербинку между передними зубами:

— О, новенький! А я всё гадал, кто четвёртым будет. Витька Пашков, из Кузбасса. Слыхал про такой? Там уголёк добывают, не чета вашему. Ты сам-то откуда?

— Алексей Гордеев. Из Каменки, это на юге Сибири, у чёрта на куличиках.

— Каменка? Не слыхал. Но это ничего, я половины городов не слыхал, хотя и географию уважаю. Главное — что ты не из столицы. У нас тут уже есть один такой, — он кивнул на второго.

Второй обитатель был полной противоположностью Витьке. Худой, почти прозрачный, с бледным лицом и тёмными кругами под глазами, он сидел за столом и что-то быстро писал в толстой тетради в клеёнчатой обложке. На носу у него сидели очки с толстыми стёклами, которые он то и дело поправлял указательным пальцем. Не поднимая головы, он тихо, но отчётливо произнёс:

— Михаил Кацман. Из Москвы. Очень приятно. Я стихи пишу и на гитаре играю.

— Миша у нас поэт, — пояснил Витька с усмешкой, но без насмешки. — Настоящий, между прочим. И Высоцкого орёт так, что соседи стучат. Ты-то гитару приволок — стало быть, играешь?

— Немного, — смутился Алексей. — Три аккорда знаю, четвёртый подбираю.

— Ну вот и славно! Создадим ансамбль. Будем девчонок по вечерам завлекать. — Витька весело хохотнул.

Четвёртый сосед появился только на следующий день. Когда дверь распахнулась и в комнату шагнул высокий, статный парень с лёгкой, чуть ленивой походкой, за ним внесли два чемодана, магнитофон «Весна» и сумку с продуктами, которые выглядели как привет из другого мира: колбаса «сервелат», финское масло, шоколадные конфеты «Мишка на Севере». Одет он был в импортную джинсовую куртку и модные светлые брюки-клёш.

— Женя Королёв, — представился он, небрежно бросив чемодан на свободную кровать. — Из обкома. Ну, то есть не я сам — отец. А я просто учусь. Где тут у вас розетка? Мне магнитофон надо включить, «Битлз» послушать.

Витька присвистнул:

— Ничего себе! «Битлз» — это круто. А чего ты в горный-то пошёл, если папа в обкоме?

— А куда ещё? — пожал плечами Женя. — В МГИМО не взяли, в МГУ конкурс бешеный. А тут нормально — инженерная специальность, уважаемая. Тем более девчонки говорят, что горняки — самые мужественные. Вот, проверю.

— Девчонки не врут, — ухмыльнулся Витька.

Так, с шуток и знакомства, началась их дружба, которой предстояло пройти через десятилетия.

---

Глава 5. Студенческий быт

Первые недели учёбы пролетели как в тумане. Лекции, семинары, практические занятия, чертежи, конспекты. Алексей осваивался трудно — сказывался недостаток подготовки. В Каменке школа была маленькая, учителя — уставшие, программы — устаревшие. Здесь же, в институте, требовали серьёзно, и он поначалу плавал. Особенно тяжело давалась высшая математика: интегралы, дифференциалы, комплексные числа — всё это казалось ему китайской грамотой. Он часами сидел над учебниками в читальном зале, грыз ручку и чувствовал, как голова пухнет от непонимания.

— Не ссы, Лёха, — подбадривал его Витька по вечерам. — Я сам в этом плаваю, как пробка. Но у нас Мишка есть — у него башка светлая, он всё объяснит.

И действительно, Миша, тихий и незаметный днём, вечером преображался. Когда они втроём усаживались за шаткий стол, он раскрывал свои конспекты — аккуратные, исписанные бисерным почерком, с цветными схемами, — и начинал объяснять. Говорил он негромко, но удивительно доходчиво, находя простые слова для сложных понятий, приводя примеры, которые сразу укладывались в голове. У него был талант учителя, и он щедро делился им с друзьями.

Женька в учёбу особо не вдавался, но и не мешал. Он жил своей, отдельной жизнью: пропадал где-то по вечерам, возвращался поздно, иногда подшофе, от него пахло дорогим одеколоном, сигаретами и какой-то иной, недоступной им жизнью. Но он не задавался, не кичился положением отца. Иногда, видя, что друзья сидят голодные, он просто доставал из своей сумки припасы и выкладывал на стол: «Давайте жрать, а то вы тощие, как велосипеды».

Однажды, в конце сентября, он пришёл с двумя бутылками портвейна «три семёрки» и торжественно объявил:

— Пацаны, давайте знакомиться по-настоящему. А то живём в одной комнате, а друг друга толком не знаем. Кто вы, откуда, о чём мечтаете?

Они разлили мутный, сладкий портвейн по гранёным стаканам, закусили хлебом и колбасой, которую Женька извлёк из своих запасов. И разговорились. Витька рассказывал про Кузбасс, про то, как в тринадцать лет отец впервые взял его в шахту и он до смерти испугался темноты, но виду не подал. Про то, как мечтает стать начальником участка и выдать на-гора рекордную добычу. Миша, раскрасневшись от выпитого, читал свои стихи — о земле, о людях, о подземном огне, — и голос его, обычно тихий, звенел так пронзительно, что даже Витька перестал жевать. Женька рассказал о Москве, о приёмах в обкоме, о том, как его не взяли в МГИМО из-за еврейской бабушки, хотя официально, конечно, сказали «не прошёл по конкурсу». Алексей же говорил мало — больше слушал.

Ему нравилась эта компания, это братство, скреплённое не кровью, а общим бытом, общими трудностями и общим молодым весельем.

Под утро, когда портвейн был допит, а разговоры иссякли, они уснули — кто на кровати, кто прямо за столом, уронив голову на руки. И это была первая из многих ночей, которые они провели вместе.

---

Глава 6. Первый семестр

Дни становились короче, ночи холоднее. Начались дожди, сменившиеся первым снегом. В общежитии топили из рук вон плохо, и в комнате стоял такой холод, что утром вода в графине затягивалась тонкой ледяной коркой. Спали под двумя одеялами, в свитерах и шерстяных носках, прижимаясь друг к другу для тепла. Витька шутил, что они как пингвины, только без яиц. Женька притащил откудато электрический обогреватель — запрещённый, конечно, — и они включали его по ночам, когда комендантша обходила этажи.

Учёба шла своим чередом. После трудного старта Алексей начал понемногу выравниваться. Математика, благодаря Мишиным стараниям, перестала быть врагом и превратилась в понятную, хоть и сложную, дисциплину. Черчение, наоборот, шло легко — пространственное мышление, развитое в детстве, помогало. На лабораторных по физике он чувствовал себя как рыба в воде. Преподаватели стали его замечать — особенно старый профессор Гордеев (однофамилец, не родственник), который вёл начертательную геометрию и говорил, что у Алексея «глаз-алмаз».

Тем не менее, не всё было гладко. Алексей скучал по дому. Иногда по вечерам, когда оставался один, он доставал из чемодана мамину иконку и смотрел на неё, вспоминая посёлок, реку, запах сосен. Ему не хватало родительского тепла, хотя он ни за что не признался бы в этом. Он писал им длинные, подробные письма — о городе, институте, друзьях, — и с нетерпением ждал ответа. Мать присылала посылки: варенье, вязаные носки, сушёные грибы, письма на нескольких страницах, где каждое слово дышало любовью. Отец не писал — он вообще не любил писем, — но иногда передавал через мать короткие записки с одним-двумя словами: «Учись, сынок» или «Держись».

В свободное время Алексей подрабатывал где придётся: разгружал вагоны на станции, мыл полы в столовой, помогал на кафедре разбирать коллекции минералов. Деньги были нужны — стипендии не хватало даже на самое необходимое. Но он не жаловался. Это была его жизнь, его выбор.

---

Глава 7. Спортзал, драки и разговоры

Физическая подготовка в Горном институте была на высоте. Шутка ли — будущие шахтёры, им нужно быть сильными. В спортзале, пропахшем потом и кожей, Алексей проводил немало времени. Он с детства был крепким, а теперь, работая с гантелями и на турнике, стремительно набирал силу. Витька, сам нехилый, хвалил его и звал на секцию бокса. Алексей пару раз сходил, но быстро понял, что драться ради драки не любит. А вот качаться, чувствовать, как мышцы наливаются силой, — это ему нравилось.

Случались и конфликты. Студенческая среда — не сахар, и иногда вспыхивали ссоры, переходящие в потасовки. Одним из яблок раздора стала… Лена. Вернее, ещё до неё — девушки вообще. На втором этаже общежития жили студентки экономического факультета, и вокруг них вечно крутились парни. Однажды вечером, когда Алексей возвращался из библиотеки, он увидел, как трое старшекурсников пристают к двум девчонкам в коридоре. Девчонки отбивались, но парни не отставали. Алексей, не раздумывая, вмешался. Завязалась короткая, но жёсткая потасовка, в которой ему изрядно наставили синяков, но девчонок отстояли. Позже выяснилось, что одной из них была Светка — будущая подруга Лены и свидетельница на их свадьбе. С того случая в глазах девчонок с экономического Алексей стал героем, и это, как ни странно, сыграло свою роль в его судьбе.