Пролог

Май 2017-го года. Сочи. Бильярдный клуб «Абриколь».

Рудин сидел за столиком неподалёку от барной стойки бильярдного клуба и не сводил глаз с наполовину опорожнённой пивной кружки. Со стороны могло показаться, будто он с почти научным вниманием изучает игру света на стекле, высчитывает по рядам пузырьков градус оставшегося хмеля или ищет в янтарной глубине ответы на вечные вопросы. На деле же Алексей не видел ни кружки, ни стойки, ни даже собственного отражения в тёмном зеркале барной панели. Взгляд его ушёл куда-то далеко — туда, где время течёт иначе, не по часам, а по ощущениям. Непонятно отчего, но именно сегодня на него накатила эта тихая, но упрямая волна воспоминаний — будто кто-то тихонько повернул ручку старого приёмника, и сквозь привычный треск будней прорвался знакомый голос из прошлого. Возможно, виной тому было пиво — а это уже четвёртая кружка за час, и хмель мягко подталкивал память, заставляя её ворошить старые страницы. А может, всему виной был этот спокойный весенний вечер за окном: в нём было столько мягкой, чуть ленивой задумчивости, что даже воздух казался пропитанным ностальгией. Да и музыка, льющаяся из динамиков, развешанных по стенам, звучала не как обычный клубный фон, а как ненавязчивый аккомпанемент к чьему-то личному, невысказанному монологу.

Рудин вспоминал, как такими же прекрасными вечерами, много-много лет назад, они со Светой гуляли по улицам Сочи. Тёплый ветер шевелил ей волосы, а они шли, крепко держась за руки, и говорили о чём-то бесконечно романтичном — о том, как будет устроена их жизнь, какие города они ещё увидят, каким вырастет их счастье. Казалось, тогда они были едины в каждом своём помысле, в каждом вздохе. И однажды, прекрасным весенним днём, влюбленные поженились — и в ту минуту искренне верили, что счастливее их нет никого на свете. Потом, конечно, бывали и ссоры, и обиды, и эти нелепые, почти детские «дулись друг на друга». Но разве у кого-то обходится без этого? Сейчас Алексей уже не помнил ни причин тех глупых раздоров, ни даже самих сцен — словно время стёрло их, как стирает мел с доски. А вот самые светлые мгновения их со Светланой жизни сохранились в памяти с поразительной чёткостью, будто случились только вчера. Он прекрасно помнил то непередаваемое, острое счастье, когда родилась первая дочка. И точно такое же, но уже другое, особенное — когда на свет появилась вторая. В памяти бережно хранились все семейные праздники, дни рождения, походы в театр и кино, вылазки на пикники, когда вся семья, смеясь, расстилала плед прямо на траве, и даже самые обычные прогулки по городу — те, где не происходило ничего особенного, но именно в них и пряталось настоящее тепло. Он хранил в душе все дни своего безудержного, почти мальчишеского веселья — и теперь эти воспоминания казались ему чем-то хрупким, как тонкий лёд, который нельзя тревожить резким движением.

И всё же он никак не мог вспомнить, в какой именно момент и по какой причине в их семье начали появляться трещины. Вернее, отчего они появились — это как раз было понятно. Рудин сутками пропадал в бильярдных, стараясь заработать больше для семьи. И ведь получалось! Благодаря своему азартному увлечению он сумел приобрести прекрасную четырёхкомнатную квартиру, новенькую «Тойоту Камри», да и по мелочи накупил столько, что хватило бы на небольшую выставку достижений. Но проблема была, и она выражалась одним словом — алкоголь. Выпивка давно стала частью его ремесла. Сто пятьдесят граммов коньяка перед партией снимали напряжение, делали движения раскованными, а шары, будто сами находили лузы. К тому же слегка «подшофе» он казался соперникам лёгкой добычей — и они охотнее шли на игру. Нужную степень опьянения он умел изобразить с артистизмом опытного актёра.

Однако когда он возвращался домой — зачастую под утро, с крепким запахом спиртного, прилипшим к одежде, как неотвязный спутник, — Светлана казалась отнюдь не в восторге. Раз за разом вспыхивали скандалы, и жена слышать ничего не хотела про «особенности деятельности бильярдиста-каталы». Она никак не могла понять, что именно благодаря этой «работе» семья живёт так неплохо. Правда, везло не всегда. Бывало, конечно, и проигрывал. Непобедимых игроков не существует. И даже у самых удачливых случаются чёрные полосы. Несколько раз проигрыши выходили настолько крупными, что расплатиться, сразу не получалось. Тогда Рудин не появлялся в клубах по нескольку дней — пока не удавалось найти нужную сумму. Точнее, найти того, кто согласится её одолжить. Но долги он всегда отдавал своевременно. Это было делом чести — и, пожалуй, единственной вещью, в которой он не допускал ни малейшей небрежности.

Однажды Алексей пришёл домой даже не слишком поздно — около полуночи. И принёс с собой очень крупный выигрыш: вечер выдался на редкость удачным. Бильярдист, по старой традиции, отметил успех изрядной порцией коньяка, а потом сразу отправился домой — на такси, потому что права у него недавно в очередной раз отобрали за езду в нетрезвом виде. Он пришёл довольный, в отличном настроении, с деньгами в кармане, и думал, что жена обрадуется. Но вместо радости его встретил грандиозный скандал. Потому что была ночь. Потому что он снова пьян. Потому что опять не сможет завтра отвезти её на машине по делам. Потому что «накипело» — и эта простая, горькая правда звучала в каждом её слове. А Рудин так устал от этих ссор. День выдался непростым, хоть и принёс отличный заработок — вот он, в руках, ощутимый, тяжёлый. Но жена кричала, и в этом крике не было ни понимания, ни сочувствия, ни даже попытки услышать его сторону. И он не выдержал. Выругался, резко, горько, и ушёл к старшей сестре — просто чтобы перекантоваться, успокоиться, пожить хоть пару дней в тишине, без вечных упрёков и скандалов.

Сестра Елена после давнего развода с мужем жила одна в небольшой двухкомнатной «хрущёвке» — в той самой, где обои ещё помнили семидесятые, а кухня была ровно такой, чтобы вдвоём не толкаться локтями. И без лишних разговоров пустила к себе брата.

— Конечно, живи, сколько хочешь. Хоть два дня, хоть два года. Меня не стеснишь, да и веселее мне будет, — сказала она просто, без пафоса, как говорят люди, у которых в сердце ещё осталось место для родственной жалости.

Как в воду глядела. И не на два года остался у неё Алексей, а навсегда. Как-то так вышло, что день за днём появлялись денежные клиенты, приходилось катать шары допоздна, и о возвращении в семью думать пока было некогда. Время словно само подкидывало поводы задержаться: то партия не кончалась, то разговор затягивался, то ещё какая-нибудь мелочь цепляла и не отпускала.

Приехал к себе в квартиру лишь через месяц. Утром, пока жена ещё на работе, а девочки — в школе. Купил цветы, торт, на лицо «приклеил» соответствующую улыбку — ту самую, что должна была сказать: «Я всё понял, я исправился, давай начнём сначала». Хотел сделать сюрприз. Но дома его поджидала совсем другая неожиданность. В одной из комнат стояли три большие сумки с его вещами. В ванной не оказалось ни зубной щётки, ни бритвенных принадлежностей. Но самым тихим и беспощадным оказалось другое: совместные фотографии исчезли с привычных мест, словно их и не было никогда.

Вместо улыбки на лице Алексея отразилась растерянность, а следом за ней — тяжёлая, невыносимая грусть, такая густая, что её хотелось стряхнуть, как налипшую грязь. Он посидел немного в прихожей, пытаясь привести мысли в порядок, словно искал в них хоть одну зацепку, которая всё объяснит и вернёт всё на свои места. Потом аккуратно поставил цветы в вазу — будто этим жестом можно сохранить хотя бы видимость того, что всё ещё может быть хорошо, — торт убрал в холодильник, забрал сумки и вызвал такси. Больше он домой не возвращался.

Спустя два месяца они со Светланой развелись — по её инициативе. А ещё через полгода она вышла замуж за какого-то инженера. Наверняка до тошноты правильный и совершенно не пьющий. В этом даже имелась своя горькая ирония: человек, который ни разу не задержится в бильярдной, не закатит глаза от очередного опоздания, не будет оправдываться тем, что «это часть работы». Страдал Алексей года полтора, хотя ни разу самому себе в этом не признавался. Всё же он по-настоящему любил бывшую супругу и долго не хотел осознавать, что его семейное счастье кончилось не с криком и грохотом, а с тихим щелчком — как защёлкивается замок на чужой двери. А потом как-то разом отлегло от сердца. То ли привык, то ли всё же воспринял случившееся как данность, и… успокоился. Несмотря ни на что, он продолжал жить той жизнью, которая ему нравилась: играть в бильярд, «разводить лохов», пить коньяк и общаться с людьми — интересными и разными, шумными и молчаливыми, честными и не очень. А семья… «Что ж, Бог с ней, с семьёй, — думал Алексей, стараясь не замечать, как эта мысль царапает изнутри. — Пусть будут счастливы без меня. Тем более, в довершение всего, подрастающие дочери совершенно перестали с ним общаться. Не иначе, с подачи Светланы. И да Бог ей судья…». Рудин глубоко вздохнул и наконец оторвался от созерцания пивной кружки. Сграбастал её крепкими пальцами, опустошил одним большим глотком и со стуком поставил на стол — будто этим резким движением хотел сбросить с себя остатки воспоминаний.

В следующую секунду к его столику подошёл невысокий худощавый мужчина явно кавказской национальности, в дорогом чёрном костюме-двойке. Отодвинул стул и без приглашения уселся напротив. Высокий лоб, пронзительный взгляд тёмных глаз. Кого-то он Алексею смутно напомнил — то ли кого-то из прошлой жизни, то ли героя старого фильма, где все говорили громко, а решали всё тихо. Пару минут мужчина внимательно разглядывал бильярдиста из-под насупленных бровей, словно пытался прочитать на его лице ответы на вопросы, которые ещё не задал.

— Что-то не помню, чтобы я вас приглашал за мой столик, — первым нарушил молчание Рудин, и в голосе его уже звенела сталь — не показная, а настоящая, выработанная годами, когда слово могло стоить дороже денег.

— А меня приглашать не надо, — с характерным грузинским акцентом заявил незнакомец. — Я сам прихожу и ухожу, когда надо, понял, да?

— Ну, так и давай, уходи, — озлился Алексей.

— Уйду, — неожиданно миролюбиво согласился кавказец. — Денег тебе дам, и уйду. Очень много денег.

Только сейчас Алексей обратил внимание на чёрный дипломат в руках собеседника, на который тот недвусмысленно указал кивком головы.

— Денег? — хмыкнул катала, и в этом хмыканье слышалось больше усталости, чем насмешки. — И за что, если не секрет?

— Какой секрет, да? Ты прошлый год в Нижний Новгород ездил, помнишь?

Ах, вот в чём дело! Рудина передёрнуло. Такое не забудешь.

— Вижу, помнишь. Ну, так ты же сам туда по доброй воле ездил, да? И Гиви, брата моего, бильярд учил, тоже по доброй воле. И брат много денег тебе заплатил. За учёбу. Так ФСБ и скажешь, да?

— В доме твоего брата оружие и наркотики нашли, — выдохнув воздух через нос, чтобы слегка успокоиться, напомнил бильярдист. — Ему и без меня большой срок светит…

— А, что оружие, наркотики, да? Это не его всё, шестеркам его принадлежит. Разболтались совсем. Судья тоже живой человек, от денег не откажется, да?

При этом незнакомец поставил дипломат на пол возле своих ног и слегка подвинул его в сторону Рудина — так, чтобы тот мог его видеть, но не мог не замечать.

— Пошёл вон отсюда, — сквозь зубы выговорил Алексей, наливаясь нешуточной злобой. — Брат твой в подвале меня гнобил и кормил, как собаку. Шестёрки его руку мне сломали. Денег, говоришь, дашь? Пошёл вон!

— Я тебе только один раз ещё скажу, — тоже зло и жёстко прошипел кавказец. — Руку ты сам сломал, да? Когда во дворе нечаянно споткнулся. И сам Гиви учил. Никто тебя не заставлял. В подвале не держал. Так и скажешь. Деньги возьми, да?

Закончив говорить, он резко толкнул ногой чемоданчик, и тот аккуратно подъехал к ботинкам бильярдиста, будто сам просился в руки.

— Пошёл вон отсюда! — в третий раз почти выкрикнул Рудин, вскакивая на ноги. На него стали оборачиваться немногочисленные в этот час посетители — кто с любопытством, кто с опаской, кто просто потому, что тишина вдруг стала слишком громкой.

— Ну, как знаешь, — грузин неторопливо встал, наклонившись с показной небрежностью, взял в руки дипломат.

— Смотри, пожалеешь, да? — процедил он напоследок и вразвалочку направился к выходу, словно весь этот разговор являлся не больше чем мелкой бытовой сделкой, которую не удалось заключить.

Алексей уселся обратно, провёл ладонью по лицу, словно стирая с него следы этого разговора, и сделал знак бармену: