Цитаты из книг автора «Владимир Дулга»

Кульницкий долго, подбирая мудрёные слова, переводил его речь. Ещё дольше, сказанное, пытался воспроизвести арабский переводчик. Виктор, с восхищением, посмотрел на Белова. Неизвестно, в каком виде, содержание данного заявления дошло до главаря, но он резко изменил тон. Нет, он оставался по-прежнему враждебным, но было видно, что бородач о чём-то думает. – Мы не поддерживаем связь с солдатами Асада. Мы собственное военное формирование, и никому не подчиняемся.

– Ещё раз повторяю, я советский военный советник в армии Сирии. Я защищён условиями международного договора, между нашими странами, и недружественные действия представителей третьих стран, влекут, для нарушителя, тяжкие последствия. Свяжитесь с командованием Сирии, и вам подтвердят это.

Судя по настрою, и истерике главаря, распалившего себя криками, он мог, в ярости, пойти на всё. Поэтому Белов как можно спокойнее, ответил:

– Как вы попали в район, где вас взяли? – Моя бригада вела там бой с израильским танками. Бронетранспортер был подбит, я контужен, мы покинули машину. – Но, мои люди вытащили вас из-под израильского танка? – Он единственный не горел. И мы спрятались туда, чтобы не быть раздавленными гусеницами. Такой ответ, по-видимому, не устроил главаря, повысив голос и брызгая слюной, он почти закричал: – Почему же, у вас нет никаких документов? Вы всё врёте – вы, евреи! Я заставлю вас говорить, правду! Вы наши враги, враги нашей веры, враги всех арабов! Кульницкий бесстрастно переводил двойной перевод. Как будто дело совершенно его не касалось. Белов в душе, обозлился на него, – стоит, как истукан, а я отдувайся за двоих. Но, поразмыслив, Михаил понял, что Виктор удачно разыгрывает роль русского «мутаржима» – переводчика. Он при нём, при Белове. Советник командира бригады тут старший, а переводчик, всего лишь делает свою работу. И не может высказывать свои мысли. Хотя Белов не знал, что, на самом деле, Кульницкий бормочет в ответ, этому садисту. Скажет сейчас, что Белов еврей, а он – Кульницкий – советский военный советник. Тем самым проявит лояльность к посланцам древней религии, честность, и желание сотрудничать. И потащат тебя к петле, и вздёрнут, ни секунды не задумываясь!

Наступила пора Белова и Кульницкого. Сердце мучительно заныло. Все четверо подступили к ним, переводчик встал сбоку, держа обоих под прицелом автомата. Ещё один, худой и измождённый бандит, как привидение, возник на пороге дома, наведя на пленных коротенький, израильский автомат «Узи». Старший, раскачиваясь с пятки на носок, исподлобья сверля глазами пленников, стараясь быть важным, что-то спросил. Переводчик старательно перевёл, на арабский. Белов не понял ничего, кроме слова «ягуд» – еврей. Кульницкий, повернул к Белову голову, и сказал: – Господин подозревает, что мы евреи? Михаил, как ему казалось, натурально изобразив удивление, ответил по-русски: – Я советник командира, такой-то, танковой бригады, вооружённых сил Сирии! Я, русский! Кульницкий перевёл. – А это кто? – вновь спросил предводитель, указывая на Кульницкого. Кульницкий, запнувшись, глядя прямо в глаза Белову, перевёл, перевод молодого бородача. – Это мой переводчик, капитан Советской армии, – так же, глядя в глаза Кульницком, без колебаний сказал Михаил. – Его ко мне недавно прикомандировали

Почувствовав отсутствие опоры, ноги ливанца, трясясь от напряжения, носками вытянулись к земле. Солдат изогнулся в смертельно захлестнувшей шею петле, окровавленные руки, взметнулись к сжатому горлу. Но сознание, уже покинуло его. Голова завалилась набок, язык вывалился, из брюк побежала тонкая струйка мочи. Вытянувшееся тело, какое-то время описывало мокрыми носками ботинок круговые движения. Но, вскоре, остановилось, мерно и жутко раскачиваясь.

Вскоре переводчик вернулся с ведром воды и подошёл к неподвижному телу, желая водой привести его в чувство. Бородач, в измазанных кровью штанах, зло вырвал у него ведро. Поставил его на землю, не спеша, вымыл руки, отряхнул колени, бормоча в густую бороду какие-то ругательства. Пнул лежащего ногой, тот не подавал признаков жизни. Подняв высоко ведро, мучитель стал тонкой струйкой лить воду на голову ливанца. И когда он, застонав, зашевелился, пытаясь посмотреть вверх, переместил струйку воды на его окровавленную спину. Боец закричал, перевернулся на бок, глядя мутным взором, снизу вверх, на своих палачей. Старший встал с трона, что-то коротко сказал своим подручным, указывая на виселицу. И, по-видимому, уже для Белова и Кульницкого, красноречиво изобразил рукой петлю. Бородачи послушно подхватили окровавленное тело и потащили к висящей, вытянутой фигуре несчастного старика. Бросив там стонущего солдата, сноровисто опустили и вытащили из петли мягкое, податливое тело в белом бурнусе. Надели петлю на шею новой, окровавленной жертве. Натужно кряхтя, невысоко вздёрнули над землёй солдата. И замерли, с интересом наблюдая за агонией.

по интонации, он досадливо выругался. Главный бородач продолжал сидеть на своём седалище, спокойно и безучастно взирая на окровавленное тело. Чувствовалось, что эта экзекуция была ему не впервой, и более того, принесла какое-то удовольствие и удовлетворение. Не оборачиваясь, он что-то буркнул молодому, державшему под прицелом оставшихся пленников. Тот, согнувшись, исчез в проёме двери, загремев оттуда какими-то железяками. Мальчишка сидел у стены, всхлипывая, размазывая грязными руками, по таким же грязным щекам, обильные слёзы.

Белов открыл глаза. По-видимому, солдат потерял сознание, а истязать бесчувственное тело, было не в правилах банды. Бородатые палачи поднялись с земли, отряхивая колени. Тот, что сдирал кожу, машинально отряхнул, вымазанные кровью, по локоть, руки, о свои штаны. На одежде проступили бурые капли крови. Судя

У Белова дрожали ноги, голова кружилась, по спине побежали струйки холодного, липкого пота. Невыносимо захотелось сесть на грязный песок, закрыть голову руками и ничего этого не видеть. Боясь упасть, он закрыл глаза, и пошарил рукой, стараясь опереться о стену. Рука встретилась с такой же дрожащей, ищущей опору, влажной ладонью Кульницкого. Пальцы переплелись и судорожно сжались. Гнусная процедура, продолжалась. Как во сне, Михаил слышал это надсадное, утробное «аханье» палача, на секунду прерывающее смертельный крик солдата, проникающий, кажется, в самый центр головы, в мозг, растекающийся невыносимой, яркой, как вспышка молнии, болью! Неожиданно, раздирающий душу крик прекратился. Но продолжал звенеть в ушах, дрожью передаваясь по всему телу.