– Цыц! Пошёл вон!.. И что за плут такой – везде ему надо влезть, суёт свой нос, куда не надо… Пошёл вон! – закрыл он дверь.

Но не такой был этот отрок. Вскоре он, крадучись, подходил с чашкой к стене. Приложил её и стал слушать, прижав к ней ухо.

Явственно доносилось:

– У Бориски руки – по локоть в крови! Царевич Дмитрий убиенный – его рук дело! Он от Фёдора его отринул. Жену его, сестрицу свою, науськал, вот она ему и пела: мол, растёт, а подрастёт – тебя с трона спихнёт!.. А потом, когда царь занемог, он решил убрать царевича… Умён Бориска – ничего не сделал по завещанию Грозного… Мол, если не родит она дитё – сестрица его, жена Фёдора, – то женить его на другой. А он припрятал эту грамоту и – молчок-сверчок!.. А кто после Фёдора? Мы, принцы крови!.. А ты, Романов, – в первую очередь!..

– Молчи, Василий, что о том говорить?! Времена настали тяжёлые… Голод… Неустойчиво всё… Польские паны на наши земли зарятся… Оно бы и можно Бориса тряхнуть – мол, убиенный младенец Дмитрий живой, чудом спасся… И заслать его к Сигизмунду – они зорко наблюдают, что сейчас на Руси делается… Это уже не крепость, что была при Иване… На Западе наши вековые враги… Но и наши южные «друзья» не унимаются – хотят оттяпать себе жирные куски земли. Исламисты и иудеи, на Востоке – японцы не прочь хапануть Восток. Китайцы из-за своей стены выглядывают… Нам надо атаковать первыми, но не пушками и пищалями, а умной, изворотливой стратегией дипломатии! Воевать мы не можем. Нажимать на патриотизм: мол, защитим священные рубежи Отечества?.. Пустое… Кто будет защищать страну, в которой голод и люди мрут как мухи?.. А Пушкин там катается по Европе… Ума у него только донос сделать царю да хапануть… Ох, пропала матушка-Русь!.. Кто будет отстаивать интересы её?.. Слушай, Василий, а ты точно видел, что царевич зарезан? Да как же он так?! Говорят, что он сам…

– Это я писал в докладах, царь велел. Так, а что я не пошёл против него, соратников нет…

– А что тут нам так говоришь? А ну как я донесу на тебя?..

– Эх, Романов… Да доноси хоть самому чёрту! Бориска верит мне… Скажу: «Наговор!..» – и доносчик сам пойдёт по этапу…

– Я шучу!.. Везде нам кранты… Даже чухня, шведы и финны с Севера нам грозят!.. Особенно шведы… Они хотят, как в своё время римляне, всё Средиземное море… Обложили… А что, они умные политики были? По морю легко прибывать и доставлять грузы и решения Рима… Вот и у шведов такое желание – земли вокруг Балтики под своё крыло подмять! Да поляки не дают им на крыло подняться… А польское государство – сильное, они католицизм приняли, Рим в ладоши хлопает… Я бы, если у меня сын был бы, я его послал бы в Польшу, к Сигизмунду. И сказал, что, мол, я – царевич Дмитрий, и прошу вашей помощи вернуть трон, и пообещал бы ему северские земли… Лучше потерять малое, чем всё…

– Так-то оно так… – говорил Василий Шуйский, наливая из братины медовуху в рот. – Я думаю, что Господь Бог наш поможет…

– Э, Василий!.. Бог-то он Бог, но и сам не будь плох!..

– А может, границы открыть да купцов, смышлёных людей из-за границы к нам пустить? Мастеров разных…

– Может, ты и прав, но как сказать об этом Бориске? Никого не хочет слушать, один хочет править… А вот сын у него – умница! Учится и охоту к этому имеет… Ему ли это с руки, когда – пей, гуляй, ты почти царь!.. Видно, в нём другой стержень, чем у нас… А был бы у меня отпрыск – ей-ей, послал бы!..

Всё это слышал Отрепьев. Он вздрогнул, когда на плечо ему легла женская рука.

– Ты чего это, Юра, подслушиваешь? А если я…

– Тише ты!.. Князь с девицей, вот и слушаю… – соврал он.

– Нашёл чего слушать!.. А не хочешь посмотреть на меня? Вчерась обещал прийти – не пришёл… Может, сейчас…

– Не сейчас!.. Иди… Послушаю, распалюсь, приду…

– Хы!.. Слушает он, как мужик женщину любит, когда самому это можно делать… – пошла она, ворча.

А он слушал…

– Вот, как ты говоришь, пустить сюда иностранцев… А они земли у нас не отберут?..

– Так закон надо принять – нехристям землёй навечно не пользоваться, и земли…

– Наши земли обширны и не все обрабатываемы… А наша цель – надо беспокоиться о благосостоянии народов Руси… Пойдём, проводишь меня, брат, а то я засиделся у тебя с медовухой… Ой, действительно, на ноги ослаб!.. – пьяно улыбался он.

– Я тебя сейчас… Санки тебе свои, и ты на двух мужиках доедешь до саней…

Он пошёл к двери:

– Юрка, Митроха! Где вы там?..

Сразу появился Отрепьев и Митроха.

– Оденьте князя и – до саней, и за санями – до его дома!.. Да смотрите, пусть он на вас въедет в свой дом!.. Удивите его жену!

Они одели боярина, взяли его под руки и повели-протащили сквозь сугроб, потом вспомнили – он в валенках без голенищ!.. Укутали его тулупом в санях: «Ну, с Богом!..» Взяли сапожки и – бегом за санками до дома Шуйского. Бежали – согрелись…

А когда они исчезли за поворотом, от дома князя Романова отделился человек. Он не стал рюхаться в сугроб, оставлять следы, а упал и перекатился через сугроб, прижав руки к телу. Встал, отряхнулся и пошёл к государеву терему.

Утром он докладывал царю:

– А говорили они, государь, речи поганые…

– Это мне решать, что они говорили!..

Человек чуть не поперхнулся:

– Говорили о том, что державу, её границы некому защищать…

– А ещё что говорили?

– А ты не казнишь?..

– Нет! Я же тебе, моему соглядатаю, велю говорить правду…

– А говорили они ещё то, что хотят послать к полякам сына князя Романова, к польскому королю: якобы он – царевич Дмитрий, чудом спасшийся. И попросить у него защиты, а взамен отдать ему северские земли, если он признает царевича Дмитрия и даст ему волю, чтоб он завоевал Швецию…

– Как это по-дурному! Польша нам будет Швецию завоёвывать, что ли?..

– Ну, они говорили, что послать какого-то младенца Дмитрия: мол, он поможет…

– Ты что несёшь несусветное?.. Пьян?!

Соглядатай упал на колени:

– Не вели казнить, царь-батюшка!.. Сам, своим ухом слышал – сквозь слюду хорошо слыхать… Ухо чуть не отморозил, слушая их речи…

– Что, так сказали, что Швецию воевать?..

– Да они ещё что многое говорили!.. Может, попросить Швецию и Польшу нам помочь… Всего не упомню… Помню, говорили, что надо в Польшу послать отрока и попросить у него войска, чтоб Швецию воевать…

– Да нету у них взрослых сыновей – ни у Романова, ни у Шуйского!.. Ладно, иди… Я думать буду… Тебя не видели?..

– Чуть не «прихватили» – на себе князя Шуйского тащили… Я, как собака, в снег зарылся…

– Ладно, иди…

Соглядатай ушёл. «Борода большая, что рой пчёл на дереве, а ума – как у младенца… Ладно, завтра пошлю земских, пусть привезут заговорщиков…» – решил царь.

На другой день земские переусердствовали – привели к царю связанными Романова и Шуйского. Так и стояли они перед ним…

– Кто позволил?!

– Не вели казнить!.. – упали на колени земские.

– Развязать и – вон!..

Те трясущимися руками, побледневшие и с не менее снеговыми бородами, быстро развязали отроков и, пятясь, исчезли. Шли по коридору, крестились:

– Боже помоги уйти!.. Сроду больше не буду указы царя выполнять!.. Сказали: доставить виноватых… А сам готов был нас в землю втоптать… Спасу-моченьки нет!..

– А ну как за это батогов всыплет?.. Враз вылечат!.. – перечил ему другой.

– Лучше батогов, чем смерть!.. Что он с ними теперь сделает?..

– Итак, садитесь, господа князья, за стол – угощать вас буду!.. За речи умные, что вы говорили вчера…

Они переглянулись – царь заметил:

– И не глядите друг на друга!.. Что, хотите Польшу и Швецию пригласить нам помочь?..

– Да, да, царь!.. – закивали они бородами. – Надо, государь, дипломатов… А то, что отдать часть земель, это не измена. Да как отдать – пообещать… Да разве их не обманешь?!.

На стол стали подавать яства: гусь с яблоками, искра чёрная, красная, осетрина… Подали водку некрепкую – градусов семнадцать… Поставили чашки с мясом. Оленина – мягкая, вкусная, ешь – не наешься…

Сели за стол. Молодой отрок налил из кувшина водку всем. Выпили, закусили – прямо из чашки брали руками. Водку пили – не боялись – из одного кувшина она. А вот мясо есть остерегались – смотрели, откуда брал царь, из чашки возле него. Ели, чавкали. Перед каждой плошкой руки вытирали о бороды или скатерть… Ели – трепетали. Знали, что не зря их привезли к царю связанными: что-то ему известно, а на земских он прикрикнул, чтоб скрыть истинность своего решения…

После третьей чарки царь спросил:

– А правда, что вы говорили, что надо попросить помощи у Польши и Швеции, чтоб помогли нам отбиться от врагов, которые окружают Русь?

– Истинно правда, царь!

– У нас своих людей много – отобьёмся!

– Так ведь голод же…

Царь не понял истинного значения слова:

– Не все вымерли!..

– Да, это так… – буркнул Шуйский.

Бориска понял, что их так просто не взять.

Шуйский потянул в рот большой кусок оленины и захватил его зубами.

– А какого младенца вы хотели послать в Польшу: мол, он все вопросы решит?

У Шуйского кусок застрял в горле. Он выпучил глаза, подавившись. Царь смотрел на него, улыбался… Романов дал ему по шее, и тот задвигал челюстями.

– О чём ты говоришь?

– А всё о том, Василий… Иван казнил за тридцать лет три тысячи, Генрих за этот срок казнил семьдесят тысяч. А Карл Девятый за ночь – сто десять тысяч человек! Вырезали всех под корень гугенотов… А я ещё ни одного не отправил на кол…

– Милостивый государь, ты у нас святой!..

– Я не святой, вы хорошо это знаете… Сидите, ешьте, пейте. А завтра собирайтесь – и в свои вотчины!.. Отрок, – сказал он юноше, – пробуй пищу, и пусть они после едят. Мне не сидеть с изменниками за столом одним! – И он пошёл, неся посох Грозного…

Оставшись один, он думал: «Романова надо сослать. А вот Шуйского… Этого надо держать при себе, чтоб был рядом, и если что – рот ему закрыть…»

Утром Романов, погрузив скарб, отправился в свою вотчину… Гришку Отрепьева Романов отправил в монастырь: решил, что он донёс.

…Игумен монастыря в этот день 1601 года обходил кельи. Он интересовался, как живут послушники, монахи в своих кельях. Смотрел, всё ли у них чисто. Все ли вовремя молятся, почитают Бога? И кроме общих молитв, бьют ли поклоны Богу в келье? Усердно ли, с прилежанием читают божественные книги: Библию, Евангелие? Чтят ли обычаи предков? Так ли крестятся? Не проникла ли эта зараза – католицизм – в кельи? Не утешают ли тайно в сладострастии девушек?..

Был случай. Донесли ему, что к монаху одному в келью тайно проникает девушка и что любят её вдвоём. Послушник, что стоит на воротах, тайно пропускает её в келью. И что женщина молодая за скудную еду ласкает их по очереди. В государстве, где наступил голод, всё может быть. Особенно этот монах, Юрий на миру, а после пострига Григорий, Отрепьев. Особо любознателен и зело к знаниям тянется. И читает Библию на греческом языке, и становится непокорен, строптив. Весь углубился в книги. Только читает не те, которые надо. Читает римлян непотребных. Особливо стремится читать поэта Лукреция Кара – запрещённые книги в христианстве и всех его ветвях. Не раз игумен проводил с ним беседы, жёг отобранные у него книги. Но он доставал другие – получал за работу. И откуда их чёрт принёс на нашу голову?!. Игумен при упоминании чёрта крестился. И продолжал вспоминать. Надо бы наказать его, выдрать как следует. Но слишком умён. Игумен сам любитель книг вольнодумных. Но он – одно, у него зрелый мозг, его с пути Господнего не совратить… А этот двадцатилетний юноша больно грамотен!.. Раз в беседе с ним брякнул: «А что, отче, если Земля не стоит, а крутится вокруг Солнца?..» Да за такое, за ересь такую на дыбу его, негодника!.. Покачнуть веру в Бога и Аристотеля!.. – затряс бородой тогда игумен. Посох поднял, хотел огреть его, окаянного, вбить ему через хребтину истинную веру… Но сам ляпнул, что Лукреций Кар сказал, что Вселенная бесконечна, а что Земля не является центром мироздания. Высказал мысль Аристарх Самосский несколько тысячелетий назад.

Игумена чуть удар не хватил, чуть сердце не лопнуло. Сидя на стуле, прохрипел: «Воды!..» Григорий кинулся к ведру деревянному, поднёс ему в деревянном ковшике воду. И он пил и лил воду на бороду, которая была похожа на муравьиную кучу. Глотнув водички, игумен пришёл в себя. Встал, стуча посохом об пол, закричал: «Смотри, Гришка, я не посмотрю, что ты – сын дворянина! Не сносить тебе головы!.. И не гордись своим отцом – худородный он у тебя, и только по жалости владык Рюриковичей стал дворянином!.. Богу молись день и ночь, Богу!.. Без Бога – ни до порога! – по такому завету жили наши предки!..» И ушёл. Приказал все книги у него убрать, а его держать в строгости и смотреть за ним: чего доброго, он, начитавшись вольнодумных книг, посягнёт на власть! «Ох, грехи наши тяжкие…» – вздыхал он и шёл в свою келью.

Доложили ему, что не больно он чтит устав монастыря и святые книги. А это до добра не доведёт. До хорошего не докатится. И вот и сейчас он пришёл в келью монаха, а она пуста. Одежда монаха брошена… Куда он ушёл? К полякам. Знал он, что ходил он не раз к врачу-поляку, что был во дворце царя, но потом уехал он с младенцем Дмитрием в Углич. Мог туда поехать, а ещё хуже – за границу… Говорил он, проговаривался при нём, хулил строй царский. Мол, за границей университеты, науки везде, а наш царь-батюшка только и делает, что воюет… Ну и пусть воюет, земли расширяет, государство крепит… «Развратник твой государь!..» Размахнулся игумен – просвистел посох, но успел отскочить отрок. Ловок, шельмец!.. «Да за такие речи – к лошадям его, на конюшню!..» Отрок смиренно принял такое наказание. Ухаживая за лошадьми, стал он лихим наездником.

Зашлось сердце игумена. Кликнул проходившего послушника: «А ну-ка, отрок, беги на конюшню! Пересчитай мне лошадей да срочно явись передо мной, аки солнце в каждое утро является!..» Отрок не понял его слова, но лошадей пересчитал быстро и доложил, что одной нет. Захолонуло у него в груди. «И ищи его теперь как ветра в поле… Куда помчался? В Ливонию, на границу, а там – в университеты в Европу?.. « «Догнать!.. – прохрипел игумен. – Догнать и привезти! Ишь, басурманин! Бога отринул… Да я ему… Посох разломаю!» Наставлял двух монахов на лошадях: «Догнать и привезти ко мне!..» «Не беспокойся, отче! Вдвоём мы не только Гришку поймаем, а и воробья в поле загоняем!..» – уверили они его. И поскакали.

«Ах, шельмец! Ишь как к наукам тянется!.. Вором стал, Бога отринул, спасения своей души не хочет! Да я его!.. Только поймают…»

Но не к наукам спешил Григорий Отрепьев – к высшей власти. Не только древних философов читал он, не только наукой интересовался он, но и высшей власти на Родине захотел он. Он любил её и мечтал о ней, глядя на царские палаты, когда выходил из монастыря. «Грозный был везунчик: и воитель, и бабник. Завоевал земли. Сибирь ему Ермак подарил. А сколько девок попортил!.. Хвалился, что более двух тысяч… И получил французскую болезнь… Почему не я, а Борис безродный сумел стать царём, а я не могу?.. Он убивцем стал, младенца жизни лишил. Народ его за это не больно привечает. А тут – голод… Самый раз стать мне царём… – думал он, скача в сторону польско-литовской границы. – Может, и покатится моя голова с плахи, всё равно это лучше, чем жить в келье и бить бессмысленные поклоны тому, которого никогда не увидишь и не услышишь… Я вернусь к тебе, Русь, но только не иноком…»

Пылил он по дороге, и мысли его были сконцентрированы. Он думал о том, как захватить власть…

Краков скит

…По улице шли двое: Григорий со своим будущим тестем Мнишеком, ко дворцу иезуитов. Григорий верил в Бога, но не настолько. Тот, кто знает подноготную любой жизни, тот немного её недолюбливает. И здесь, идя за ним и боясь споткнуться обо что-нибудь, он спрашивал, вернее, говорил:

– Настолько это важно – католик я или православный? Мне нравится в вашей религии послабление грешникам – это чистилище. У нас жёсткость и неотвратимость наказания Богом – это ад или рай. А у вас: если ты маленько в жизни подкузьмил, то – в чистилище, на правёж. Значит, потихоньку греши… Затевают ссору пастыри из-за любой глупости: крестишься ты двумя перстами или тремя, налево или направо крест кладёшь, взлетела Мария на небо или умерла… По принципу: если ты в армии не так выполнил приказ командира, то тебя могут наказать… Ты познакомь меня с Богом!

– Его нельзя увидеть.

– Тогда дай мне с ним поговорить!

– Его нельзя услышать.

– Тогда почему мы верим в него?!

– Верим – и всё!..

…Пахло горящим елеем, свет от лампады падал на коленопреклонённого Гришку, на аналой с крестом и Евангелием, на пробритую, словно начинающаяся лысина, макушку, пробритую голову иезуита.

– Ты исповедовался – и Бог отпустил тебе твои грехи!

Дмитрий захотел креститься, но у них движение рук – в другую сторону.

– Сердцем ли ты отрёкся от христианства?

– Да.

– Возлюбил ли ты истину нашей церкви сердцем?

– Да.

– Благо тебе, чадо!.. С усердием ли будешь служить ей?

– С усердием.

– Будешь ли стараться пролить свет истинной религии во тьму ереси?

– Это станет целью моей жизни!..

– Прочти Символ веры!

Он прочитал.

– Аминь, – шепнул ксёндз.

– Аминь! – повторил Григорий.

Патер взял с аналоя крест и Евангелие и поднёс его к Отрепьеву:

– Поклянись над этим Святым Крестом Господним и над Святым Его Евангелием, что не ради суетной славы (он повторил за ним), не ради корысти (он повторил), не ради иных ничтожных благ земных (повторил), но ради души, её спасения вступаешь ты…

– Вступаю я…

– В лоно истинной апостольской церкви. В том целуешь Святой Крест и Святое Евангелие. Аминь!.. Теперь следуй за мной. Я проведу тебя в церковь, – сказал духовник.

«И что за хренота? – думал Гришка, идя за ним. – Я нарушу всё, и я это знаю, и они почти уверены, но всё равно делают это дело… Недаром говорят: научи дурака молиться, он лоб расшибёт!.. Они же понимают, что я совершаю этот обряд во имя того, что я хочу!..»

В церкви у алтаря его ждал Регони. Несколько поодаль стоял Мнишек.

– Церковь приняла тебя в своё лоно! Закрепить надо таинство твоего миропомазания и Евхаристии…

Гришка опустился на колени. Вокруг слышалось пение служителей церкви. Регони подошёл к нему со святым миром, показал ему части тела, слегка ударил по щеке, буркнул: «Мир ти!..» – что означало, что со смирением должен переносить удары судьбы…

Что делать – цель оправдывает средства! Поступает как истинный политик: делает и говорит, что нравится людям, но никогда не будет это выполнять…

– Теперь ко мне в усадьбу поедем, – сказал Мнишек.

К утру Дмитрий въехал в Самбор торжественно. Его встречала толпа, сидящего на белом коне, лицо выражало удовольствие. Оно было и на лицах встречающих. Горланили: «Дмитрий, виват!..» – И на лице такая радость, словно они вступали на трон.

У Мнишека был бал. Отрепьев говорил Марине, подлетев к ней:

– Станцуем мазурку?..

Она кивнула, счастливая. Он не нравился ей фигурой и лицом, но когда он говорил, что «моя жена должна разделять со мной все опасности на пути к трону», она вздрагивала и опускала глаза. Мысль работала лихорадочно: он – тот человек, который ей нужен! Казалось, этот человек смотрит ей в душу. Он говорит, и с его языка срываются её желания и мысли. И он зажёг огонёк в её душе к нему. Мысль сделаться царицей Великой Руси зрела в ней. От этой мысли ей становилось легко и светло. Что там шляхтич?! Он обладает её телом, но не душой. В конце концов, он просто будет ей принадлежать.

После бала Лжедмитрий удалился. Её в постели любил шляхтич, но ласки его и признания в любви её не трогали. Она дала себе зарок стать женой Дмитрия.

Через некоторое время её стали «обрабатывать» ксёндзы. Нелегко далось ей это. Она знала, что он – слуга её дома, и вдруг такое вознесение! «Меня будет любить мужик!..»