– Человек – непременный участник соревнований жизни.

Поэтому получается всё наоборот не Пушкин не признает закон и хочет буйной стихии, а Эм-Культ не признает закон и, следовательно, он и есть эта стихия, а не поэт, не театр. А так получается именно по Ле:

– Гегель неправ, но надо только поставить его на голову – тогда уже, да, будет всё в порядке.

И сейчас в этой передаче Мифы и Репутации именно и делается эта попытка:

– Еще раз поставить все фишки нормально: на голову. – И хорошо хоть, что не через х.

И, как говорится, неужели до сих незаметно, там, где до сих пор пытаются наводить порядок, не стихию укрощают, а именно начинается:

– Стихийное бедствие, ась? – И, как правило:

– То в Африке, то в России.

Как сказал Гете:

– Суха теория, мой друг, а древо жизни тем не менее:

– Пышно зеленеет, – но не добавил, видимо, решил и так догадаюцца:

– Только благодаря тому, что Человек – это не только: дальше Пушкин:

– Сие благородное животное, – но лошадь, даже осел, на котором Иисус Христос въехал в Иерусалим, чтобы навсегда завоевать его.

27.01.18

Собственно, какой аргумент выдвигается против того, что:

– Текст – это Театр, – всегда театр! – Только один, в природе несуществующий, но соответствующий идеологии 17-го года, а именно:

– Текст существует объективно и независимо от человека. – Так-то бы, да, но только именно:

– Как бы, – которое само-то ни хрена не имеет право на существование!

Никто никогда не сможет доказать, что Текст существует объективно и независимо от хомо сапиенса. Это всегда ДВОЙКА:

– Текст и Читатель.

По сути дела, материализм переплюнул идеализм Канта в лице его критики Ле, в сторону:

– Еще большего идеализма! – Предположив, что книги, как звуки рожка Рудольфа Эриха Распэ в Бароне Мюнхгаузене живут даже на морозе, а потом в Избе Читальне опять оттаивают.

Примерно, как:

– Вот вас не пускают в эту библиотеку им. Ле даже с высшим, как минимум образованием, а чтобы было предписание этого дела их чтения от самого Наркомата!

Получается, Наркомат присвоил себе право чтения любой книги и – мало того – сохранение этого знания:

– Враз и завсегда, – априори. – Что, в общем-то, значит именно то, что и реально происходит:

– Никто ничего не читает, так как считается, что УЖЕ прочел!

В лице этого Нарко-мат-а.

Получается, что Читателя здесь потому нет даже в теории, что он не успевает родиться – ему сразу, где-то – возможно, правда, не сразу уже в роддоме вкалывают сразу все содержание всей классической и остальной литературы в виде пресловутого уточнения материализма и его эмпириокритицизма:

– Физкультура – это не просто так, кот наплакал, – а:

– Самое настоящее письмо на деревню дедушке:

– Милый дедушка! Напиши, в конце концов, на клубе – хоть ночью сходи тайком – что Физкультура сама по себе существует в данной нам на веки вечные прививке, что это занятие настолько чинное и благородное, что его делают с 17-го года заодно с прививкой от коклюша, в виде именно этой расшифровки:

– Можно чинно и благородно больше ничего и не читать. – Ибо:

– И так очень культурно, – только послушайте:

– Фи-зи-че-с-ка-я Культ-Ура!

Но такое вездесущее знание мира, что:

– Всё и так известно, поэтому можно ничего не читать, именно потому, что принято решение:

– Да, мир замерз навеки, что может и не оттаивать, как звуки на морозе господина – я думал Рабле, но это был Распэ – так как раз было:

– Зачем еще проверять. – Но!

Они потому только и оттаивают, что Дубровский остался жив!

Как и Сильвио. Как и армейский прапорщик Владимир. Как Германн в Пиковой Даме, а не наоборот, сошел с ума, т.к. ему не разрешили довести до сведения всех крепостных свою расшифровку Этой Обоюдоострой Дамы.

Или, как говорил, иногда, Пушкин, просто лошадь:

– Звуки эти нашел Человек. – И его тепло их согрело.

Можно предположить, что и Адам, и Ева сюда – до Земли – в живых не долетели, а так как Чацкий со своей дурой Софьей были разлучены еще в полете Молчалиным, и замерзли – авось и на самом подлете к ее поверхности – и вот какая-то пара Обезьян их нашла и согрела вплоть до разумного состояния.

Так сказать, поймали-таки искру Божью в свои, еще не натруженные тяжким трудом вдыхания во всё жизни, волосатые лапки, и – как сказано:

– Протрубили трубачи тревогу. – Собрались в дальнюю дорогу Сократы, Архимеды и остальные Леонардо да Винчи напополам вот со вчерашним Владимиром Высоцким, которого – вчера же – причислили к сонму – нет, пока еще не святых, а просто:

– Таких же гениев, как Моцарт и Пушкин.

Сальери? Нет, пока не трогали. В отрицательном смысле, Сальери – это и есть звуки, но не те, которые нес Чацкий на долгожданную встречу к своей Алигьери в лице Софьи, а звуки Молчалина, которые он придумал здесь, на Земле, никогда не видя в глаза Книги Бога, где эти звуки были живыми, но вот – авось немного – подзамерзли в пути.

Поэтому.

Поэтому, утверждение, что Книги можно и не читать – заведомо ложное, как сладкие да гладкие речи Молчалина, вдуваемые – чем только – в уши Софье, ибо:

– Содержание любой книги, да, известно, но только, как:

– Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме, – ибо это действительно правильно по той простой причине, что уже и:

– Живет, – к счастью, еще не до конца понимая это.

Следовательно:

– ЧИТАТЕЛЬ – это настолько необходимая Часть Мира, – что и является:

– Второй Скрижалью Завета Бога, – которую принес Моисей с горы Синай.

Без Него – нет Книги Жизни.

Все звуки будут мертвы, как звуки Сальери. Но потому и смерть Моцарта неокончательна, что звуки, им созданные, можно:

– Разморозить. – И волшебник этот, который их найдет и осуществит Завет:

– Чи-та-те-ль-ь.

Почему Шекспир и Пушкин и поставили именно его, Читателя – или Зрителя в Театре – главным героем своих произведений. Без него, без читателя и зрителя:

– Нельзя смотреть эту пьесу, Два Веронца, или читать Дубровского. – Это очевидно, но здесь именно Очевидное Материализм и Эмпириокритицизм сделал:

– Невероятным.

И всего, что надо было сделать – это убрать из Завета Бога Вторую Скрижаль, унизив Её до человеческой грубости Молчалина и Сальери, который, скорее всего, понимал, что убить совсем Моцарта он не сможет, но – как за него продолжил Ле:

– Заморозить минимум на 70 лет – если считать по Нострадамусу:

– Постараемся.

Но, видимо, Молчалин и Сальери в своей каменности? не так прост – что и сказано в Библии:

– Еще один раз оживет на небольшое время.

Еще раз, следовательно, рассматривая Пушкина и Шекспира надо всегда иметь в виду:

– Содержание их произведений разложено на ДВЕ части, а не находится только в одном Тексте – часть информации в Читателе, в Зрителе театра заложена априори.

Именно Читатель расшифровывает, показавшиеся недоступными Виссариону Белинскому Повести Покойного Ивана Петровича Белкина, – недоступными, имеется в виду, как имеющие хоть какой-то интересный смысл.

Именно Читатель Правит все Ошибки Вильяма Шекспира в Двух Веронцах, он, Зритель пьесы в театре именно себя видит в роли того дуба зеленого – или что у них еще там в Англии и Италии – который играет роль Итальянского леса, неочевидного в Англии.

Читатель, следовательно, это и есть Тот Черный Человек, которого боялся Моцарт и который Чернил в глазах народа Царя и Пушкина в Воображаемом Разговоре Пушкина с Александром 1.

Первый смысл здесь в том, что ЧЕРНИТЬ здесь означает:

– Делать неотличимым, – Царя от Пушкина, Моцарта от Сальери во время их перехода один в другого.

Второй смысл – почему Моцарт его испугался, этого черного человека – Читателя, Слушателя – что понял или почувствовал:

– Если его знания, его произведение уходят к Черному Человеку, заказавшему ему реквием – то это Предвидение, что сам он:

– Умирает. – Умирает, как тот замерзший Звук в книге про Мюнхгаузена, который потом сможет пройти по Шекспиру – Тоннелю, соединяющего Две Скрижали Завета – и вновь ожить в тепле Человеческих Струн. – И:

– И именно этим отличался Аполлон от Марсия, что мог умирать во время игры, передавая свою музыку по тоннелю Двух Скрижалей Завета – впрочем, тогда еще не существовавших – но!

Но время в этом случае, как раз не имеет значения, ибо есть только Жизнь.

Две Скрижали и придуманы Богом, и даны Человеку именно для того, чтобы он мог дважды войти в одну и ту же реку, чтобы Иисус Христос во время Воскресения мог вернуться назад, к Адаму и спасти его от греха, повергшего всё человечество в рабство.

Сложность для логических работников, литературоведов того, что делали Шекспир и Пушкин, и как точно также написано Евангелие в том, что кроме очевидной логики деления мира на две части, Сцену и Зрительный Зал, существует и НЕВИДИМОЕ точно такое же деление, оно проходит не только между Человеком и Книгой – что еще можно заметить, если не считать человека только артефактом этого грешного мира, но деление:

– Внутри самого человека, когда текст, идущий в одном направлении – говорит, например, Царь, что значит, Он сейчас находится на Сцене – переходит к Я, к Поэту, к Пушкину, который только что был в ЗЗ – Зрительном Зале, – и Человек Думающий – каким себя считает каждый литературовед почти – решает однозначно, как решил и С. М. Бонди:

– Это говорит не Пушкин, а Царь! – хотя видит явное противоречие по тексту.

И вместо того, чтобы передать слово Поэту, Я – в Воображаемом Разговоре с Александром 1 – оставляет слово за Царем, и при этом! меняя смысл текста на противоположный – убирается или наоборот добавляется частица НЕ, не так как было у Пушкина, а:

– Всё наоборот.

Получается непонятно зачем написано – или дано человеку сверху Евангелие, что его конструкция абсолютно и совершенно недоступна большинству людей, которые сами по себе люди честные, такие, как Бонди и Аникст. По крайней мере, не похоже, что их запугал академик Лысенко, пообещав на всякий случай послать пасти кур на его полях, чтобы их меньше воровали крестьяне, работающие надсмотрщиками над этими курами, которые должны были чинно и благородно кушать колорадских жуков на картофельных полях по одной лишь причине:

– Только бы не плодить здесь генетиков!

Собственно, Бог предположил – авось и знал точно – что Человек не только теперь должен знать, что мир – это не Литой Телец, а имеет деление на Две Части, на Две Скрижали Завета, но деление это не такое, что можно увидеть, как человек не может увидеть:

– Театр в самом себе, – в себе проходит это деление Позитрона по плоскости симметрии, как честно сообщил Л. Д. Ландау.

Вот это деление Предложения на две части в себе человек не замечает, но автоматически чувствует, – как об этом и расписано Пушкиным в декларации его – Хомо Сапиенса – прав под названием:

– Когда Макферсон издал Стихотворения Оссиана.

Человек может даже заметить эту игру ума в себе, но принять, увы, за:

– Фефект речи, – ибо:

– Ну, так же не бывает!

Как и было, кода я первый раз прочитал подробную статью Бонди про Воображаемый Разговор с Александром 1 – сразу понял, что Пушкин прав, а профессор, несмотря на его честный и подробный разбор всех деталей – ошибся, – но!

– Почему? – непонятно.

Тем не менее, не только я – многие до меня – это чувствовали, что Пушкин прав. Более того, власть настолько понимала важность этого противостояния – можно сказать между Пушкиным и Царем – что в 1948 году приняла официальное решение:

– Как правильно читать Текст Пушкина Воображаемый Разговор с Александром 1 – по Бонди.

Вывод:

– Кто-то, действительно, живет в Кремле, кто ВСЁ:

– З-н-а-е-т-т-т.

И докатились до того, что исправили ПОДЛИННИК во всех изданиях сочинений Пушкина после 1948 года.

Не так уж удивительно это, ибо более удивительно то, что англичане придумали разные способы, чтобы не дать править Шекспира, применяли разные секретные, зашифрованные издания и т. д. Правда, Шекспира была для них настолько велика, что:

– И знать ее никому не надо, кроме посвященных! – А ведь это и только всего лишь:

– Правда Евангелия. – Которое для кого, собственно, написано, разве не для всех. – Не знаю, что здесь надо поставить: знак вопроса или знак восклицания.

Происходит педалирование содержания и скрытие формы, а, значит, исчезает и главное:

– Связь между ними.

Можно сказать, на всех парах спешит бронепоезд.

– Куда, дорохгие мои?! – кричат и машут платочками зрители с обочины, провожающие его в дальние дали.

И, о, ужас:

– Они мчатся на – не на встречу – а на:

– Битву с богом!

Как говорится:

– Все против, но их уже записали:

– За.

Вот, скорее всего, такие именно Метаморфозы увидел не только Овидий, но и Данте с Вергилием в Аду:

– Все были против, а оказались:

– За!

– Дак, нас записали без ведома, батюшка!

– По барабану, как сказал Микеланджело в Сикстинской Капелле.

Вот также ужаснулись и жители Села Горюхина, что повисли их носы до самой Земли:

– Мы, что, разве за него были, за Мистера Икс – Хера?!

Напряжение таково, что вчера не решился дослушать эту передачу Ивана Толстого и Бориса Парамонова до конца, как будто идет трансляция о Конце Света, и неизвестно удастся ли найти вовремя ключ противостояния. Точнее, ключ-то давно найден, но при привете реципиент не откликается, как будто и не человек вовсе уже стоит с другой стороны приемника, а его инопланетная:

– Подмена.

Но, как и сказано:

– Я звал тебя и рад, что вижу!

Всё дело в том, что неясно до конца:

– То ли товарищ притворяется, и, значит, Человек в нем уже подменен на Другого, или всё-таки:

– Товарищ не понимает? – Нужно сделать выбор, как решил и Гамлет:

– Быть, или пока еще подождать можно?

Вот просмотрел три варианта фильма по книге Бориса Пастернака Доктор Живаго, помню и 4-й, но не нашел его в интернете почему-то. Признания во зле хватает во всех, но фильм Дэвида Лина с Омаром Шарифом отличается тем, что в нем зло настолько превышает человеческие возможности, что Человек, как Высоцкий в роли Каменного Гостя, только повторяет правду-матку:

– Я звал тебя, и рад, что вижу. – Как будто и Каменный Гость пострадает после встречи с ним. – А точнее, хотя Человеку и страшно, но после этой встречи пострадает именно Каменный Гость:

– Окаменение человека окажется сильнее, – вплоть до Воскресения.

Тем не менее, стена непонимания так крепка, что только Иисус Христос и Апостолы смогли пробить в ней дыры, ведущие к Богу. И вот теперь человек идет, у него отрыты вежды, а ему, хватая за край одежды:

– Скажи, зачем без цели бродишь?
Едва достиг ты высоты,
И вот уж долу взор низводишь
И снизойти стремишься ты.

Следовательно:

– Ничего и не было! – Не было Воскресения, человек так и остался на обочине, и нет ему места в Книге Жизни.

И вообще, это сказка тупой бессмысленной толпы, что Человек хоть когда-нибудь может пробиться на аудиенцию к Богу. И:

– Стихи-Я продолжает править бал, как истина. – А:

– Закон придуман только для осуществления рабства. – Ибо:

– Победа-то уже была за нами!

И никто не собирается оживить эту победу даже конями на Большом Сиэтэ, – ибо:

– Они и предназначены как раз для обратного, чтобы закрыть дыры, пробитые Иисусом Христом и Апостолами, – если не заделать, то хотя бы так замаскировать от человека, чтобы он даже забыл навсегда об их когда-то реальном существовании.

А двух других фильма с Меньшиковым Александра Прошкина 2005 года, где Меньшиков умирает в трамвае, а в другом 2002-го с Кирой Найтли режиссера Джакомо Кампиотти, где доктор Живаго – Ганс Мэтисон – падает на карачки в ресторане, и тоже умирает, а ее, Лару – в отличии от первого варианта, помещают, как проникновенно сказано в конце:

– В один общий или женский лагерь из их неисчислимого количества на Севере Диком.

Особенно поразило вот это:

– Неисчислимое количество лагерей, – а не один, два, три, – ибо:

– Скрыть от мировой общественности можно много чего, – но:

– Не бесчисленное же множество. – Без знака вопроса, ибо, – а вот ми:

– Не знали-и.

А вот сейчас Иван Толстой и Борис Парамонов и наматывают этот кабель связи с Богом на свою бобину очень сомнительного мировоззрения, доказывая:

– Ничего не было – это только Стихи-Я.

Они падали, падали с краешков стульев, а нам опять двадцать пять:

– Тижало, конечно, но не до такой же степени страшно, чтобы приравнивать человека, как в фильме Дэвида Лина на конечной гидроэлектростанции, – к:

– Деталям иво машин, вплоть до самой воды, направляющейся вниз, как из водопада Ниагара, да? – так естественно.

А теперь конкретно, есть ли там, в конце Передачи что-нибудь еще обоюдоостро обольстительное, кроме стихии, напрашивающейся и нарывающейся на неприятности по своей собственной неразборчивости, на чем лучше сегодня драться:

– На пистолетах, или надо было лучше А. С. Пушкину выбрать шпагу. – Ибо ее звон, как звон бокалов:

– Еще с самого детства ласкал нам слух борьбой Трех Мушкетеров против всего остального, зазнавшегося в своих неприятностях мироздания.

Идет боевик про немецкую подводную лодку, которую захватили англичане или американцы вместе с Энигмой по специальному заданию, называется:

– Ю-571 – Франция – США, 2000 г. – Готовятся запустить последнюю торпеду по немецкому миноносцу, бомбящему их на 25-ти метровой глубине глубинными бомбами. Сейчас глубина уже 200 метров.

Смысл? В том же, что сейчас я готовлюсь морально к последнему – авось – бою с концом передачи по РС под названием:

– Пушкин.

Пуск записи.

Борис Парамонов:

– Поэт не волен в своем творчестве.

Но! Да, поэт, может и не волен в своем творчестве, но он принимает Стихию не для того, чтобы слиться с ней, а именно:

– Как союз Моцарта и Сальери, – побеждающая поэта стихия Сальери превращается в бессмертный Реквием Моцарта.

Иван Толстой:

– Поэт приемлет власть Стихии со страстной благодарностью, даже с благоговением, чтобы – этеньшен:

– Её славить! – Но это Славить, такое же, как сейчас американские матросы, опустившиеся на 200 метров вместе с захваченной Энигмой хвалят самих немцев не только за то, что проиграли им Энигму, позволившую на два раньше выиграть Вторую Мировую Войну, но и, как сказал один из них, когда лодка трещала всеми своими швами, но даже на этих 200-х метрах не пропускала воду:

– Да, немцы умеют строить подлодки!

Теперь пошел текст про откуда-то взявшуюся Степь вместо:

– Подъемлет лист и пыль несет, про тоже несуществующего в конечном тексте:

– Угрюмого орла, – ибо написано черным по белому:

– Тяжел и страшен. – Но это, так сказать:

– Обидно мне, досадно – ну, хрен с ним. – Хотя тут же идет:

– Петь гнилой, – как будто специально подбирается не:

– Совсем то, – ибо есть:

– На чахлый пень.

Иван Толстой:

– Гордится стихией может только тот, кто ощущает в себе беззаконность стихийной воли. Морали пусть следует толпа.

Здесь вообще наводится тень на плетень, ибо толпа и не следует никогда морали. Даже если ей предлагают эту мораль в виде Долбицы: