Если бы Тревора могли поставить на ноги хоть как-то, это бы уже сделали. Но я ожидал чего-то подобного, мне еще при нашей последней встрече показалось, что я видел там, на площадке, фрагмент его позвоночника. Такое не заменишь стандартным протезом.

Мне следовало и дальше молчать, но я тоже не лишен слабостей. Я решил, что мой давний противник достоин ответа, врагов мы порой уважаем не меньше, чем друзей.

– Ты знал, на что шел. Ты принял мое дело не сразу. Я уже убил больше семидесяти человек. Ты знал, что я сделал и как это сделал, но все равно вызвался меня поймать.

– Я просто выполнял свою работу! – отрезал Тревор.

– Правда? Дело только в этом? Или тебе хотелось стать тем, кто все-таки остановит Гюрзу – маньяка, который много лет творил что хотел?

Тут уже он унял праведный гнев, отвел взгляд. Беда хороших людей в том, что совесть делает их слишком очевидными. Тщеславие сыграло в его решении не последнюю роль, и Тревор признавал это.

– Ты добился своего, – подытожил я. – Ты теперь тоже легенда. Твое имя будет рядом с моим, ты станешь символом всего, во что верил. В ближайшее время тебя будут приглашать на праздничные речи в честь выпусков из полицейской академии и интервью. Ты напишешь книгу. Ты женишься минимум от скуки, а желающих тебя осчастливить наверняка уже хватает. Но ты никогда больше никого не поймаешь. Тебе тридцать восемь лет, а ты не можешь ходить. Так что ты планируешь делать с остатком своей жизни? Оно действительно того стоило?

Не знаю, зачем я наговорил так много. Может, чтобы Тревор перестал корчить из себя невинную жертву. Когда ты бросаешь вызов монстру, ты не можешь ожидать, что он будет дуть тебе на содранные коленки. А может, все дело в том, что мне его действительно жаль.

Я не хотел, чтобы с ним случилось… вот это. Там все закрутилось слишком быстро, я ничего не планировал, он – тоже. Но он меня выследил, пришел арестовать, а я не сдаюсь в плен. Мы сцепились, когда иначе было нельзя. Я предупредил его, что не буду жалеть. Да и он меня не жалел… По сути, то, что под прессом конвейера в тот день оказался он – чистая случайность. Сорвались с подвесной лестницы мы одновременно, просто я упал рядом с машиной, а Тревор – внутрь, и он, дезориентированный, ослепленный болью, не смог вовремя выбраться.

Странно, что вообще выжил. Видимо, его начальство решило, что в истории о Гюрзе необходим живой герой, и медиков заставили вывернуться наизнанку, собирая Тревора по кусочкам.

Но он всего этого не понял… Может, поймет потом, а сейчас ему мешает гнев.

– Издеваешься надо мной? Что, уже празднуешь неожиданную победу?

– Нет. Но предложение я приму.

Тревор откинулся на спинку инвалидного кресла, смерил меня усталым взглядом. Я вполне обоснованно ждал очередной атаки. Если бы он смирился с тем, что я полезу в экспедицию, он бы покинул мою камеру. Нет, он еще надеется что-то изменить, однако меня это мало волнует. Я даже по-своему понимаю его злость: меня ожидает пусть и короткая, но яркая жизнь, а ему предстоит принять роль, которую он представлял совсем иначе и которая не способна его порадовать.

Роль демонстрационной модели федеральной полиции. Интересно, если бы он знал, что все закончится вот так, захотел бы он умереть тогда, в нашей последней битве? Я бы на его месте захотел. Но обернулось все иначе, и я позволил ему последние колкости.

– Знаешь, а может, и к лучшему, что ты сдохнешь в Секторе Фобос, – усмехнулся Тревор. – Ведь если бы тебя расстреляли на Земле, тебя могли бы похоронить рядом с Кристиной. Так что ей повезло – вряд ли она хотела бы иметь хоть что-то общее с той мразью, которой ты стал.

Я недооценил своего противника. Тревор все-таки не превратился в жалеющего себя калеку, он сумел ударить неожиданно и больно…

Он упомянул Кристину, а Кристину упоминать запрещено. Я не всегда убиваю лишь тех, кто не знает об этом, да и то зависит от обстоятельств. Но Тревор все прекрасно знал, он ведь действительно изучил меня для того, чтобы поймать.

Он намеренно упомянул ее… Мою единственную личную святыню.

Мою мертвую святыню.

Я захотел убить его – и я мог его убить. Сколько бы это заняло? Секунду, две? Наблюдающие за нами через камеры охранники не успели бы даже сообразить, что происходит, не то что остановить меня. К моменту, когда они вытащили бы палец из задницы, или чем там занимаются люди их уровня развития, Тревор был бы мертв.

Я хотел это сделать… не знаю, каким чудом остановился, как сумел опомниться. Может, сработали инстинкты – или Тревор чем-то выдал себя. Но до того, как нанести ему последний удар, я сообразил, что он хочет умереть.

Вот что было его планом с самого начала, вот зачем он явился в мою камеру на самом деле – а вовсе не чтобы взывать к моей совести, в которую он вряд ли верит. Тревор ведь намного умнее охранников, он знает, что оружие у меня осталось. Ему хотелось, чтобы я его убил, и он сначала заставил меня расслабиться, поверив в его истерику, ну а потом хлестнул упоминанием Кристины, когда я был меньше всего к этому готов.

Причины, в общем-то, на виду.

Первая – как раз то, что я сказал. Мы с ним всегда были похожи, потому он и поймал меня. Тревор – хищник по своей природе, гончий пес, которого спускают на потрепавшего овец волка. Но вот ему тридцать восемь, а он не может самостоятельно зад подтереть. И даром ему не упали все эти лекции перед скучающими студентами. Ему сдохнуть хочется и не видеть каждый день то, во что он превратился.

Вторая – ему хочется победить меня еще раз. Если я сейчас убью его вот так быстро и легко, я продемонстрирую его начальству, что я слишком опасен и непредсказуем. Со мной нельзя связываться, меня невозможно приручить, а значит, мои таланты не получится использовать в экспедиции. Мы с Тревором умрем практически одновременно, только он – довольный собой, а я – с чувством сожаления, которого не было все эти дни.

Хорошая попытка, но нет. Если уж Кристина за что и не простила бы меня, так это за то, что я упустил второй шанс так бездарно. Что же до его предположения… Она не злилась на меня. Тревор не слышал, как она кричала перед смертью… Вряд ли он, даже после всего пережитого, способен предположить, что существо, рожденное разумным, может издавать такой дикий животный крик.

Так что вряд ли Кристина злилась бы на меня за то, что я заставил людей, виновных в ее гибели, кричать точно так же.

Но Тревора все это не оправдывало, он почти обошел меня, почти спровоцировал. Я решил, что имею право на маленькую месть.

– Тебе видней, – пожал плечами я.

Вот так. Два коротких слова – но их достаточно, чтобы лицо полицейского исказилось от ярости. Охранники, наблюдавшие за нами, наверняка не поняли, что произошло, ведь я же не сказал ничего особенного, самая банальная фраза!

И только мы с Тревором поняли, что скрывается за ней. Потому что мы оба последний раз наблюдали его правый глаз у меня на ладони за секунду до того, как я его раздавил.

Это, кстати, было намеренно, а то, что он распрощался с позвоночником, – случайно. Однако объяснять такое Тревору я не стал.

Да и не нуждался он в моих объяснениях. Он направил кресло вперед, попытался дотянуться до меня, ударить, придушить… Он наверняка знал, что ничего уже не получится. Но ярость, вызванная несправедливостью, была слишком сильна, чтобы сопротивляться ей.

– Помогите! – насмешливо крикнул я, без труда ногой отталкивая от себя кресло. – Меня пытаются убить! Я очень напуган!

Я специально считал, сколько времени потребуется охранникам, чтобы добраться до камеры. Шесть секунд. Непростительно долго, давно пора менять их на машины.

Тревор не сдавался до последнего. Он кричал, он предупреждал, что со мной нельзя связываться. Я чудовище, которое невозможно подчинить, я не помогу экспедиции, я разрушу ее, все будет зря… Разумеется, он обращался не к пыхтевшим вокруг него охранникам, которые даже калеку не могли толком вытолкать из палаты, а к тем, кто будет позже просматривать видео нашей стычки.

Но они ему вряд ли поверят. Они решат, что в прошлом гениальный полицейский из-за травмы и горя слетел с катушек. Эмоции всегда ослабляют… Он на записи будет выглядеть слабым, а я, смиренно сидящий на койке, – покорным и разумным.

Люди, как правило, игнорируют самые толковые предупреждения.

Я убедился в этом, когда уже на следующий день меня забрали из камеры смертников. Дали подписать документы о возможном помиловании, которые, конечно же, не имели никакого значения. Отправили в центр подготовки, где я изо всех сил изображал дрессированного зверька. Разместили в моем теле контролирующие датчики, окончательно убедившие их в том, что я теперь не угроза, а ресурс.

После этого меня отправили на ту самую мобильную станцию «Виа Феррата», где я в первый же день вскрыл центральный компьютер.

Началась моя новая игра. Минус пока только один – красивую цифру сто одиннадцать, похоже, придется изменить.

* * *

Елена Со́гард встречалась с каждым, кто должен был умереть по ее воле. Из тех, разумеется, кто дожил до суда. Многих уничтожили еще при задержании, хотя она настоятельно просила, чтобы этого не делали. Она прекрасно понимала: там, в запале боя, они ничего не осознают, не заметят даже и уж точно не поймут, за что именно наказаны.

Елену в военной полиции уважали, ее просьбы старались выполнять, поэтому до суда дотянули почти все причастные к случившемуся… Она стала частой гостьей в единственной на всю Землю тюрьме, предназначенной для содержания смертников.

Сначала к ней тут относились настороженно, в тюрьму редко заглядывают военные столь высокого звания. Очевидно, охранники опасались, что Елена на самом деле проверяет их, скоро последует официальный выговор, взыскание, увольнение… Но ничего подобного не случилось, и они свыклись с мыслью, что адмирал Согард является исключительно за тем, о чем заявляет.

Они порой даже рисковали заговорить с ней первыми – не принимая в расчет обязательное приветствие, разумеется. Вот и теперь, пока Елена проходила досмотр, один из охранников доверительно сообщил:

– Знаете, а ведь говорят, что Гюрзу помиловать собираются… Самого Гюрзу – и выпустить! Может, вам что известно, адмирал?

Елена лишь покачала головой. Она не интересовалась серийными убийцами, особенно теперь – у нее своих проблем хватало. Но про Гюрзу она, конечно, слышала, слишком уж громким было его дело, отзвук до всех долетел. Этот человек не просто убивал, он выбирал очень, очень влиятельных жертв. Поэтому Елена сильно сомневалась, что кто-либо рискнул бы даже речь завести о его помиловании. Непонятно, откуда появляются такие слухи, но к реальности они наверняка не имеют никакого отношения.

В комнате досмотра она еще думала про Гюрзу, потом перестала. Она прошла контроль и оказалась в зале для переговоров, уже ставшем привычным.

Террорист ждал ее там, пристегнутый одновременно к креслу и столу. У этого человека было имя, которое Елене сообщили, она просто предпочла не запоминать. Террорист есть террорист, выбирая такой путь, он теряет право на имя и личность, он становится угрозой, которую надлежит устранить, только и всего.

За минувший год Елена на таких существ насмотрелась. Они все были разными, по большей части – ничтожными. Они делали вид, что раскаиваются, унижались, рвались ей ноги целовать. Что угодно, лишь бы не прощаться с жизнью! Так странно… Они, без сомнений и сожалений приговорившие других, свою шкуру очень даже ценили. Им просто казалось, что они неуловимы. Когда рушилась эта иллюзия, наступал черед еще одного открытия: они смертны.

Тот, с которым Елена встречалась сегодня, был последним в списке. Вроде как один из лидеров, потому ему и удавалось скрываться дольше других. Глядя на него сейчас, Елена готова была поверить, что он поумнее остальных. Этот не рыдал и ни о чем не просил. Он ненавидел свою собеседницу, это факт – и даже не за то, что она сделала с его товарищами, он начал ненавидеть ее раньше, больше года назад, потому и сотворил то, что спровоцировало охоту.

Но его ненависть не была лишена достоинства. Понимая, что все кончено, террорист не разменивался на слезы и мольбы. Он сидел напротив Елены с видом человека, который просто проиграл ей партию в шахматы.

– Вы ведь не ожидали, что все завершится вот так? – спросила Елена.

Ответной ненависти к этому человеку она почему-то не чувствовала. Но она давно уже ничего не чувствовала, внутри поселилась пустота, сначала незаметная, разрастающаяся все быстрее, пожирающая все, что было важным когда-то. Елена, увлеченная охотой, не заметила, как это началось, ну а потом пустота кормила сама себя, лишая свою носительницу стремления к переменам.

– Было бы глупо решаться на что-то с таким ожиданием, – покачал головой террорист. – Мы рассматривали нечто подобное как один из вариантов… Правда, не в вашем исполнении. Вы должны были умереть раньше.

Его вежливость не была ироничной или показной. Террорист просто знал, что истинная ненависть выше банального хамства. Тоже показатель того опасного ума, который год назад разрушил жизнь Елены.

– Даже если бы я умерла, на вас бы начали охоту, – сказала она.

– Да. Но, возможно, сделано это было бы хуже. К чему гадать? Мы уже никогда не узнаем.

– Вас не задевает то, что вас победили?

– Вы не победили нас, – возразил террорист. – Вы нас просто остановили. Для ваших союзников это определенно благо. Но лично вы… Не думаю, что это так уж много для вас изменит. Скорее, наоборот.

– Меня расстроит ваша смерть?

– Финал охоты за нами. Теперь, когда у вас нет цели, вам придется признать, что ваша жизнь не сможет стать ни прежней, ни мирной. Возможен ли вообще покой для вашей усталой души?

Елена ушла, так и не дав ему ответа. На казнь она не явилась, однако она и к другим не приходила. Сам процесс умерщвления ее нисколько не привлекал. Всех, кто был в списке, она отмечала как достигнутые цели и двигалась дальше.

Теперь же двигаться было некуда, террорист оказался прав. Это не стало для Елены откровением, если бы она задумалась о будущем, она пришла бы к такому же выводу. Она готова была принять то, что ее дальнейшая жизнь будет безрадостной. Что с того? Радость – не единственный мотив двигаться дальше, есть еще служение людям. На нем Елена и решила сосредоточиться.

Но кое-что предугадать у нее все-таки не получилось. Дни после завершения охоты не стали безликими – они стали мучительными. С Еленой что-то происходило… То, что прежде казалось ей невозможным.

Она чувствовала их. Ее дом был пуст, в этом она не сомневалась, компьютерная охранная система все подтверждала. Но при этом рядом с Еленой то и дело мелькали тени, слышались голоса, даже смех тех, кого давно уже нет в этом мире. Они все были мертвы – и все равно оставались рядом с ней. Как будто воспоминания вдруг вырвались из ее сознания и обрели плоть и кровь.

Елена никогда не была склонна к мистике, поэтому сделала единственный возможный вывод: она начала сходить с ума. Или продолжила? Тогда, год назад, стресс оказался сильнее, чем она предполагала. Она ошиблась, поверив, что справилась с ним, и теперь травма ее догнала.

Елена не собиралась делать вид, что ничего не происходит. Да, она боялась потерять работу – ведь это единственное, что у нее осталось в жизни. Но при ее должности она не имела права эгоистично ставить себя выше других, поэтому Елена запросила внеочередную проверку на психологическое соответствие.

Однако психолог ее не отстранила. Девушка, которая годилась ей во внучки, провела все необходимые тесты, протокол она соблюдала великолепно, просто ей еще не хватало опыта, чтобы скрыть свой страх перед адмиралом.

– Я не вижу причин отстранять вас от службы, адмирал Согард, – извиняющимся тоном сказала она. – Ваши результаты великолепны, даже лучше, чем раньше, до… Простите.

– Вы можете упоминать любой момент моего прошлого, – позволила Елена. – Мне нечего скрывать. Да, я не чувствую снижения работоспособности, когда я на службе, все хорошо. Проблемы начинаются дома. Эти галлюцинации не могут быть нормальны.

– На самом деле могут. Вы пережили чудовищную трагедию, и это нормальная реакция психики. Каждый справляется по-своему.

– Вы не считаете лечение необходимым?

– Я не думаю, что лечение здесь вообще возможно. Я могу прописать вам успокоительные. Но есть четко заданные критерии того, что подразумевает отстранение от службы, и это не ваш случай.

От успокоительных Елена отказалась – они лишь замедляли мышление и ничего по-настоящему не меняли. Она заставила себя двигаться дальше, принять призраков, поселившихся в ее доме. Ни на что особо не надеяться, просто делать то, что получается. Рабочий компьютер каждый день проверял ее отчеты на эффективность, она сама этого хотела. Для флота она по-прежнему оставалась ценным ресурсом.

Елена ожидала, что так будет и дальше. Она продолжит существовать, пока получается, а однажды поймет, что просто не может, и найдет способ все завершить. До тех пор она не ждала серьезных перемен, считая, что им неоткуда прийти. Елена была сама по себе, никто не должен был обратить внимание на то, что с ней происходит.

Однако кое-кто все же обратил. Марк Риттер назначил встречу через ее секретаря, не объясняя причин. Елена такого не ожидала: они с бывшим однокурсником оба дослужились до высоких должностей, но работали в разных подразделениях, у них не было никаких общих интересов. Как друг, Марк старался помочь ей год назад, но что он мог? Да ничего – как и все остальные.

А он еще и пришел к ней в самый обычный день, когда ничего не происходило. Елена не стала отказываться от встречи, причин не видела, хотя и истинного любопытства не ощутила.

Марк явился в ее кабинет со службы, при полной форме, и не похоже, что визит он собирался сделать неформальным. Он запер за собой дверь и активировал блокировку любой записи их разговора.

– Не самое обычное начало, – усмехнулась Елена. – Это уже тот момент, когда ты достаешь пистолет и стреляешь мне в лоб, чтобы не мучилась? Или еще подождать?

– Я знаю другой способ сделать так, чтобы ты не мучилась.

– Это была шутка.

– Это не шутка, Лена, – вздохнул Марк, занимая кресло по другую сторону стола. – Я вижу, что с тобой происходит. Не буду спрашивать, почему, или возмущаться тому, что ты не восстановилась. Я не знаю, как я повел бы себя на твоем месте. Я просто вижу, что ты несчастна.

– Все в порядке. Моя задача не в том, чтобы быть счастливой.

– Да, но жизнь – это больше, чем служба. И, полностью отрываясь от жизни, можно потерять нечто важное, то, без чего нам никак… Жить должно быть хотя бы интересно, если не хорошо.

– Слишком много философии для меня. К чему ты клонишь?

– Я хотел бы предложить тебе работу, – признал Марк. – Не лично я лично тебе, а передать тебе задание, которое уже сформулировано во флоте. Выбирают только того, кто сможет справиться с таким, и я предложил тебя. Кандидатуру одобрили, и, если ты согласишься, миссию поручат тебе.

– Что за задание?

– Через несколько месяцев будет запущена исследовательская миссия в Сектор Фобос.

Такого Елена точно не ожидала – да и с чего бы? О том, что Сектор Фобос существует, знали многие, во флоте так и вовсе все без исключения. Ну, существует и существует, пускай. Никто не собирался исследовать его или просто туда соваться, все прекрасно знали, что это территория смерти.

Поняли это не сразу, конечно, как не сразу и объединили пять галактик в единый сектор. Сначала их просто открыли, одну за другой, расположенные рядом, далеко от Земли, но в пределах досягаемости. Произошло это больше тридцати лет назад в обсерватории, построенной на марсианском Фобосе. Тогда казалось, что это не имеет большого значения, название прижилось куда позже – слишком уж хорошо оно подходило этому объединению.